Парень с явным облегчением, стуча каблуками, сбежал по лесенке со сцены.
— Два года! — громко, на весь зал, сказала «леди Макбет».
К вечеру гроза все-таки разразилась, и Светлане Николаевне пришлось добираться до ближайшей телефонной будки бегом.
Старик Зеленский нисколько не удивился, услышав, что ей надо немедленно видеть его.
— Заходите, — сказал он коротко. — Милости прошу.
В переулках возле Пионерских прудов не было ни души. Звенели водосточные трубы. Милый сердцу измученного духотой горожанина звук — звон тугих прохладных струй в водосточной трубе…
Старик Зеленский помог ей снять плащ и, взяв за руку, повел по нескончаемому темному коридору, уставленному сундуками и корзинами, в глубь квартиры. Открыв дверь в комнату, сказал не без торжественности:
— Этот порог уже двадцать лет не переступала ни одна женщина, кроме моей соседки Зинаиды Федоровны, когда она приносит мне счет за газ и электричество.
Комната была огромной, старинной, с высоченным лепным, изрядно прокопченным потолком. И пахло в ней табачным дымом и старыми книгами. Посреди комнаты привольно, как роскошный зверь в собственной берлоге, раскинулся концертный рояль. На нем стояла кастрюля, покрытая кухонным полотенцем, и электрический чайник. За окном подрагивали под струями ливня листья тополя.
— Прошу садиться!
Диван тоже был старинный — широкий, продавленный. Когда Светлана Николаевна опустилась на него, пружины его заурчали.
Старик Зеленский покосился на нее насмешливыми глазами в серых мохнатых ресницах, сказал:
— Красивая женщина внезапно возникла из летней грозы. В волосах и на щеках ее — прохладные капли. Она сидит на твоем диване… Два, три десятилетия назад этого вполне хватило бы мне для счастья. Но — время, время! И сейчас эта женщина заговорит, и выяснится, что она пришла по делу… Впрочем, я все равно рад вас видеть у себя.
— Я действительно пришла по делу, Викентий Леонидович, — улыбнулась Светлана Николаевна.
— Конечно же! Но все-таки — не сразу. Мы с вами изрядно напарились сегодня за день.
Он ушел за занавеску, отделявшую часть комнаты, зазвякал чашками. Спросил:
— Красота красотой, но, может быть, дать вам полотенце просушить волосы? Насморк, знаете ли…
— Нет, спасибо. Они уже высыхают.
Зеленский появился из-за занавески, неся в руках стакан в металлическом подстаканнике и тонкую, похожую на розовый цветочный лепесток фарфоровую чашечку.
— Я где-то читал, — сказал он, — кажется, у Шкловского, что старый человек может все то же, что и молодой, только быстрей устает. Неправда это!.. Зато мы, старики, умеем заваривать особенный чай.
— А как вы его завариваете, Викентий Леонидович, если не секрет?
— Э-э-э, голубушка! Для этого мало знать рецепт. Надо еще дожить до того возраста, когда стакан чая станет для вас главным удовольствием в жизни.
Он поставил на стол стакан и чашечку.
— Я открою окно, если вы не возражаете. Мы будем слушать, как шумит долгожданный дождь на Пионерских, бывших Патриарших, прудах, пить чай. И… говорить о делах. Потому что вы ведь действительно пришли сюда за этим, и ни к чему вам развлекать меня светскими разговорами.
Он подошел к роялю и включил электрический чайник.
— Рецептура стариковского чая наполовину состоит из чудачеств. Чудачество первое: не пью из чайника, вскипевшего на газу.
В открытое окно ворвался усилившийся шум ливня и отчаянно веселый девичий голос:
— О-о-ой, босоноженьки мои чехословацкие!
…После того как председательствующий объявил перерыв до следующего дня, Светлану Николаевну вызвал Дик.
Она сразу заметила, что он пребывал в необычном для себя возбужденном настроении. Он был весел, но веселость эта была злая. Странно, но он выглядел победителем. А с ней заговорил так, словно она-то и была побежденной.
— Как вы думаете, долго еще будет тянуться это многоактное представление на сцене рабочего клуба?
— Еще дня два.
— Честное слово, надоело! Жара невозможная… Нельзя ли попросить судью, чтобы он поторопился? Ведь приговор уже готов, и все ясно.
— Что это вы разбушевались?
Дик улыбнулся:
— Этот подонок Кокорев спел мне сегодня забавную частушку. Сокамерники выучили. «В клубе дяденьку судили, дали дяде десять лет. После девушки спросили: «Будут танцы или нет?» Пора переходить к танцам.
— Послушайте, Дик, перестаньте устраивать истерики. Не превращайтесь в бабу.
Дик обозлился:
— Вы мой адвокат, и я прошу, чтобы вы передали суду мою просьбу: не тянуть с процессом.
— Именно потому, что я ваш адвокат, я не стану обращаться к суду с дурацкими просьбами. И не разговаривайте со мной в таком тоне. Я этого не люблю.
Дик потух, но голос его продолжал звучать зло.
— Не понимаю я вас, — сказал он. — Всю жизнь ковыряетесь в чужих грехах и делаете вид, будто все вокруг вас святые.
— Не все. Вы, например, не святой. И потом, вам вовсе и не надо меня понимать. Важнее, чтобы я понимала вас.
— А что, судья Григорьев святой? Или прокурор? Дружинники святые?.. Делают свою работу! Ну и ладно! — Дик вытащил из кармана платок. Короткие пухлые пальцы его дрожали. — Им-то что? А мне могут дать предельный срок.
