— Представьте себе один печальный исход. Судья Григорьев грубоватый, но честный человек. Но что, если он все-таки побоится такого скандального провала процесса, отведет наши попытки уличить лжесвидетелей, будет вести процесс до конца, а потом, уже рассерженный всем происшедшим, вынесет более суровый приговор, чем мы рассчитывали? Ведь мы обязаны учесть и этот вариант. Что тогда останется от вашей справедливости? И так ли легко и приятно будет вам выслушать от вашего Дика, что это вы во всем виноваты? Так-то вот!.. Осторожней со справедливостью. Это птичка деликатная и хрупкая. Не обломайте ей крылышки, когда задумаете поймать ее в свой садок… Хотите рюмку коньяку?
Светлана Николаевна молча кивнула.
Он ушел за полог и вернулся с початой бутылкой коньяку. Лицо его почему-то стало печальным.
Случается, посмотришь на мальчика или девочку, и сразу можно представить себе, какими они станут в зрелые годы или в старости. И наоборот: посмотришь на старуху и видишь, какой она была в детстве. Но облик молодого Зеленского был сокрыт от взгляда наглухо и навсегда. Было невозможно угадать черты ушедшей молодости в этом тяжелом лице с желтыми, в склеротических прожилках щеками, представить, какого цвета были когда-то его глаза, как выглядели клочковатые мощные брови. Казалось, он всегда был таким вот величественным, крупным стариком в безукоризненной крахмальной сорочке, стягивающей старую темную шею. Время безнадежно изменило, но не изуродовало его. Бывают люди, которые в старости выглядят значительно приметней, чем в молодости…
— Скажите, у вас много друзей? — спросил он неожиданно.
— Порядочно, — улыбнулась Светлана Николаевна. — Я всегда любила, чтобы вокруг меня было много людей.
— Да, в молодости это необходимо… А в старости человек начинает жить не с людьми, а с вещами. Людям мы не нужны, мы для них обременительны… Рассказывают такой случай: жил на свете некий деспот, нагонявший на своих подданных небывалый страх. И был у этого деспота свой личный сейф, который он открывал только глубокой ночью, оставаясь один. Никто не знал, что в этом сейфе. И это нагоняло на приближенных еще больший ужас. И вот деспот умер, и сейф вскрыли. Вскрывали, все еще трепеща от страха, хотя бояться уже было нечего. И что же нашли в этом сейфе? Сломанную трубку, очки без одного стекла, подвязанные ниткой, пожелтевшую костяную гребенку, кожаный очешник, коробочку со старинными ржавыми перьями номер восемьдесят семь, — словом, всякое стариковское барахло… Человек умирает, и от него остается кучка ненужных вещей. Некоторое время они еще будут хранить следы его прикосновений, а потом их выкинут, и все… Вот, например, этот подстаканник или те туфли под диваном, — они словно знают, что потеряют всякую ценность после моей смерти, и одаривают меня, как могут, своей любовью. И вот эту чашечку, которая у меня уже полстолетия, не возьмет ни один антиквар, потому что, если вы видите, у нее трещина возле ручки. — Он приподнял свои мохнатые брови и с ласковой усмешкой посмотрел на Светлану Николаевну. — А вы хотите, чтобы я мог все, что и молодые, да к тому же при этом не уставал.
— Так что же мы все-таки будем делать, Викентий Леонидович? — спросила Светлана Николаевна.
— Думать еще… Завтра воскресенье. В понедельник заседание суда начнется в три. Утром Григорьев будет у себя на участке. Мы встретимся с вами в понедельник в десять часов у памятника Пушкину — классическое место свиданий, и каждый придет со своим окончательным решением… Если уж думать о душах, как вы этого хотите, надо быть особенно осмотрительным…
Провожая ее в переднюю, он спросил:
— Скажите, милейшая Светлана Николаевна, вы не из тех адвокатов, что носят своим подзащитным бутерброды, а потом с умилением смотрят, как те их едят?
— Нет, — засмеялась Светлана Николаевна. — Но иногда бывало.
— По мне, так ничего с ними не случится, если посидят на тюремном пайке. В конце концов, большинство наших подзащитных далеко не лучшие люди на свете.
— Не знаю, может, я действительно не адвокат, а учительница, — сказала Светлана Николаевна.
Гроза кончилась. В мокрой бульварной листве у Пионерских прудов чирикали какие-то птахи. «Безобразие, — подумала Светлана Николаевна, — прожила жизнь и не могу отличить ни одного птичьего голоса. Кто это чирикает? Воробьи? Не похоже…»
Редкие капли, словно в лесу, падали с бульварной листвы. И пахло тоже, словно не в городе, а в лесу, — землею и освеженной мокрой травой.
Возле желтой цистерны «Пиво жигулевское» выстроилась очередь. Одни мужчины. Пьют коричневое пиво из толстых кружек, со смаком, не торопясь, грызут дефицитную воблу. Трое мужчин в пластмассовых босоножках и соломенных шляпах с дырочками, укрывшись за бочкой, разливают в кружки водку.
А неподалеку — другая цистерна, бело-голубая, с молоком. Возле нее народу поменьше — старухи с эмалированными бидонами. Как говорится, каждому свое.
