— Точка зрения вторая: судьи Григорьева. Он принимает к производству уголовное дело. Оно абсолютно ясное, и судья решает слушать его в выездном процессе. Четверо преступников — жуликов и бездельников — предстают перед рабочей аудиторией. Воспитательное значение такого процесса очевидно. И вдруг стараниями адвокатов или самих подсудимых выплывает этот факт о лжесвидетелях! Что должен делать судья Григорьев? Он начинает проверять заявление адвокатов. И совершенно неожиданно четверо несомненных преступников оказываются в глазах юридически неискушенного зала чуть ли не оболганными, они отступают на второй план, вокруг их бритых голов возникают сияющие нимбы великомучеников — красивые такие золотые колечки, — а острие судебного следствия, карающий меч его оказывается направленным против дружинников, то есть против тех отличных парней, которые безвозмездно делают нелегкое, а порой и опасное дело! Что творится в зале суда? На чьей стороне симпатия? С кого публично сдирают одежды?.. Все, кого дружинники брали в свое время за дело, а то и по ошибке, свистят, гогочут, топают ногами. И кто все это сотворил? Старый член партии, уважаемый судья Григорьев! Лжесвидетели разоблачены. Процесс временно прекращен. Вот тебе и воспитательное значение!.. Трудное положение судьи Григорьева.
— Безусловно, — сказала Светлана Николаевна. — Ну и что?
— Женщины жестокосердны. Особенно красивые. Вашему покорному слуге за семьдесят лет жизни приходилось в этом убеждаться… Третья точка зрения: подсудимых… Думаю, что она достаточно четко выразилась в том, что ни один из четверых ни звука не сказал, что свидетели подставные. А мой Кокорев, если помните, на прямой вопрос судьи ответил, что личность свидетеля не вызывает у него никаких сомнений. Что вытекает отсюда? Что за низкими их лбами и независимо друг от друга возникли одни и те же мысли и соображения: все равно на волю не отпустят. Это уж точно. Никуда не денешься! Зачем же еще злить дружину, судью, прокурора! Возьмут и припаяют лишнего. Черт с ним! Ну, вызовут настоящих свидетелей, они ведь то же самое покажут. Так ведь?
— Именно это сказал мне Дмитрий Петров.
— Вот видите… Какой вывод?
— А тот, что ли один из четверых не верит в справедливость.
Зеленский прикрыл один глаз, испытующе посмотрел на Светлану Николаевну.
— Справедливость?.. Да, справедливость… — пробормотал он в раздумье. — Впрочем, если б свидетели начали лгать в существе показаний, вряд ли эти четверо смолчали бы.
— Вероятно.
— И наконец, главное, — сказал Зеленский. — Что должны делать или чего не должны делать мы — адвокаты? Вот вам, милейшая Светлана Николаевна, узел, берите светлый меч в белы руки и… А что «и»? То-то и оно!.. Хотите еще чаю?
— Пожалуйста.
— Нас, адвокатов, — четверо. Все мы разные. Вы, Милославская, я и защитник Баркова, не имею чести знать его фамилии.
— Савушкин.
— Не слышал… У меня такое впечатление, что он все дня процесса мучается одним: тяжелым похмельем.
— Мы учились с ним. Талантливый был человек, блестяще начинал. Но теперь у него, кажется, действительно все в прошлом. Пьет.
— Ну что же. Дымят еще на свете ликеро-водочные заводы, набираются сил в дубовых бочках коньяки, булькают по укромным углам самогонные аппараты. А значит, должны быть и жертвы… Нас четверо, и каждый волен поступать, как находит полезным для своего подзащитного. Прежде всего — интересы подзащитного… Но так или иначе я вижу пока три варианта нашего поведения. Вариант первый: руководствуясь нашей адвокатской совестью, неукоснительно борясь за кристальную чистоту судебного разбирательства, мы являем суду ходатайство о вторичном допросе свидетелей обвинения, публично потрошим их, ломаем процесс. Вариант второй: с утра, до начала заседания, мы идем к судье Григорьеву, рассказываем ему обо всем. И он продолжает вести процесс при закрытых дверях. Результат тот же, процесс ломается, но без публичного скандала. Вариант третий: мы принимаем линию поведения наших подзащитных, помалкиваем себе в тряпочку, словно ничего не случилось, потом произносим четыре защитительных речи и, вполне возможно, добиваемся для наших джентльменов приемлемых приговоров… Какой вариант вас больше всего устраивает?
— Первый.
— Со всеми вытекающими последствиями?.. А второй?
— Это компромисс. А в третьем не учтено главное: души этих четверых, как вы их называете, джентльменов.
Зеленский снова насмешливо, по-птичьи прикрыл один глаз.
— Я борюсь за то, — сказал он, — чтобы сроки, которые предстоит провести моим подзащитным за проволокой, были покороче… А души? Что мне их темные души? Я не учительница…
— А души тех, кто давал сегодня ложные показания перед судом? Как будет выглядеть в их глазах справедливость?
— За годы работы я выслушал несколько сотен приговоров своим подзащитным. Надо ли объяснять вам, глубокоуважаемая Светлана Николаевна, что всякий раз это почти приговор нам. Вы это отлично знаете. Пережили.
— Приходилось.
