— Думаю, что этого не будет. Я уже говорила вам. Вас ведь не обвиняют в систематическом промысле. Только один эпизод.
Он бросил на нее исподлобья быстрый затравленный взгляд. Нет, она, кажется, не лгала! Но ему надо было еще раз услышать ее слова, проверить их интонацию, уцепиться за них, как за соломинку. Он явно терял силы. И потому, вытирая бледное, бледнее обычного, лицо вздрагивающей рукой, он повторил упрямо:
— Могут.
— Нет.
Дик снова взвился:
— Да, я совершил преступленье. Но я сам пришел в милицию… Я уже полгода под следствием… Все ясно. Виноват! Зачем же теперь устраивать спектакли?
— Никто не тянул вас насильно на скамью подсудимых. Сами постарались. Истерики уже не помогут. Продержитесь еще немного, и мы добьемся справедливого приговора.
Он засунул платок в карман, забыв на этот раз аккуратно сложить его.
— Вы еще что-нибудь хотели сказать мне? — спросила Светлана Николаевна.
— Может, вы и есть единственная святая на свете. Но это было бы смешно с вашей профессией. Юрист, верящий в чистоту человеческих помыслов.
Он поднял на нее глаза. Взгляд его снова был спокойным, насмешливо-снисходительным, многоопытным.
— Хорошо. Я не хотел, но скажу… Вы сердились, когда я говорил, что суд — это театр. А из семи свидетелей, которые рассказывали про то, как они ловили нас в разных ресторанах, троих я сегодня увидел в первый раз в жизни. Может, вы скажете, что не знали об этом? И прокурор не знал, и судьи? Зачем мне морочили голову? Я и так во всем признался. Задумали дать мне максимальный срок, ну и давайте. На всю катушку. Но вовсе не обязательно говорить при этом о какой-то особой объективности и справедливости суда…
…Зеленский побалтывал ложечкой в стакане с чаем и молчал, опустив в раздумье мохнатые брови.
— Все, что показали свидетели, — по существу правильно, — сказала Светлана Николаевна. — Даты задержания, причины. Все правда, кроме того, что задержали их не эти свидетели, а другие.
Зеленский поднял стакан большой, в старческих коричневых пятнышках рукой, отпил глоток, откинулся на спинку кресла.
— Да-а-а, история с загогулиной, — сказал он. — Но, как и всякую историю, ее можно рассматривать в нескольких аспектах… Нравится вам чай?
— Очень.
— Как видите, и старость имеет свои преимущества… Та-а-ак, значит, несколько аспектов, несколько точек зрения. Рассмотрим?
Он поудобней уселся в кресле, готовясь к обстоятельному и неторопливому разговору.
— Точка зрения дружины: эпизоды, по которым давались сегодня показания, имели место полтора, два, а то и три года назад. За это время те, кто задерживал четырех наших голубчиков, или ушли из дружины, а то и вовсе уехали из Москвы, — среди дружинников много студентов. Окончил, получил назначение — ищи его теперь! Где, у какого геологического костра ест он сейчас свою пшенную кашу из концентрата? А найдешь — отрывай его от дела и тащи через всю страну. А другого вызывай из Заполярья. И все ради того, чтобы они рассказали о том, как вытаскивали из ресторана четырех сомнительных джентльменов. Не слишком ли много чести для этих джентльменов, которые известны и милиции и дружине, как родные дети, и уже успели изрядно надоесть им за прошедшие годы? Есть протоколы, и в них — чистая правда… Вызывает этот деятель к себе парня: «Так и так. Лжи никакой, по существу, нет. Каблуков сейчас на Камчатке вулканы изучает. Покажи на суде за него. Паспорта в суде у свидетелей не проверяют. Ты же знаешь, что за гуси эти четверо». — «Знаю». — «Надо избавлять от таких наше общество?» — «Спрашиваете». — «Ну так давай действуй. Изучи протоколы — и желаю удачи!» И никакого преступления нет. Тем более что эти эпизоды второстепенны и не имеют решающего значения… Преступление было бы, если б этих четверых оправдали и отпустили за отсутствием уличающих свидетельских показаний.
— Очевидно, они так и считают, — сказала Светлана Николаевна.
