На бульваре играют дети. Вот один мальчуган с вытаращенными от азарта глазами изо всех сил вертит педали трехколесного велосипеда. У мальчугана светлая шелковая челка, штанишки на бретельках, отглаженная рубашечка.
Светлана Николаевна улыбается мальчугану, но он не замечает ее улыбки. Зачем ему улыбка чужой тетки?
— Боря, — слышит она женский голос, — осторожнее! Упадешь!
Девочки прыгают через веревочку. Пока будет существовать на свете человечество, девочки будут прыгать через веревочку. И Светлана Николаевна прыгала. Она была длинноногой и легкой.
Пенсионеры читают на скамейках газеты. Любители шашек устроили турнир. Их не смущает, что скамейки после дождя еще мокрые. Около них толпятся любопытные. Всюду жизнь, жизнь…
Интересно, если был бы жив ее отец — ходил бы он играть в шашки на бульвар? Он был страстный любитель шашек и готов был играть с любым, кто соглашался. Чаще всего он играл с соседом дядей Мишей, слесарем из домоуправления. Оба они умерли еще до войны… Что же ей делать? Куда пойти?
Вдруг очень захотелось выпить кружку пива. Но это невозможно. Равноправие, конечно, великая вещь, но у нас не пускают по вечерам в рестораны одиноких женщин. Женщине неприлично курить на улице и стоять в очереди у пивной бочки… Господи, о чем я думаю? Разве я испытывала когда-нибудь желание путешествовать в одиночестве по ресторанам или ходить по улицам с сигаретой в зубах?
Почему мне так больно, когда я думаю, что у меня не будет детей? Каждого ребенка мне хочется погладить, и я с трудом удерживаю себя. Неудобно гладить чужих детей… Отец и мама. Наверное, они удивились бы, если бы узнали, как у их дочери сложилась жизнь. В юности ведь я была такой веселой девушкой, казалось — такие дали ждут меня впереди…
От выпитого у Зеленского коньяку было муторно и грустно на душе. «Сережа, — могла бы сказать она, — а что это за птаха чирикает там в листве? Ведь вы знаете все на свете…» Нет, ничего она не скажет ему.
Тогда, месяц назад, после того, как он ушел, она поехала к Майе. Они любили иногда встречаться с Майей вдвоем: пили кофе в маленькой, современно обставленной кухне, включив настенную лампу-бра с зеленым плафоном, разговаривали, вспоминали прошлое.
Майя тогда только что вымыла голову и сидела с замотанной мохнатым полотенцем головой, — толстая, домашняя, тихая, с распаренным, красным лицом. Желтый, чересчур короткий халатик еле сходился на ее массивной груди, видны были полные колени.
— Представляешь, ноги опять отекают, — пожаловалась она. — А с утра еле разлепляю глаза, и нет сил идти на работу. Старость.
— Но к вечеру ты оживаешь, — усмехнулась Светлана Николаевна. — Феникс.
Майя вдруг достала из шкафчика четвертинку, перелила водку в пузатый, хрустальный графинчик, выставила его на стол.
— За нас, — сказала Майя, подняв маленькую рюмку с прозрачной водкой. — За мужественных, неноющих одиноких баб. Выпьем, Светка! Мы должны поддерживать друг друга. Дружба — это единственное, что у нас осталось. У меня легион друзей.
— Это прекрасно, — улыбнулась Светлана Николаевна.
— Да, прекрасно, — горько сказала Майя. — Но живу-то я одна.
Они долго молчали и пили кофе из маленьких чашечек.
— Тебе легче, — сказала Майя, — ты нравишься Придорогину.
Она оживилась, она всегда оживлялась, устраивая чужое счастье. Она с аппетитом откусила кусок золотистого пирога с капустой, запила его глотком кофе.
— Сегодня я прогнала его, — сказала Светлана Николаевна.
— Светка, ты меня удивляешь! Я тебя не узнаю.
Светлана Николаевна допила свой кофе и закурила сигарету.
— Я еще не совсем точно знаю, — сказала она, — нужен ли он мне целиком, со всей своей образованностью и серыми, как волчья шерсть, волосами. Но я точно знаю, что раз или два в месяц, в промежутках между семьей и командировками, на год или полтора — он мне наверняка не нужен.
— Это в тебе новое, — растерянно сказала Майя.
— Да, новое, — сказала ей тогда Светлана Николаевна. — Знаешь, в последние месяцы я все чаще вспоминаю то, что было у меня когда-то в Тбилиси. Одно время это все ушло из памяти совсем. А теперь вернулось. И так ясно, словно было вчера. Это грозный признак, Майка, признак старости, когда память начинает упрямо возвращаться назад. Снова, снова… Почему именно к тому, к такому давнему? Наверное, потому, что он единственный за всю жизнь, хоть и всего две недели назывался моим мужем… Нам осталось с гулькин нос. И я не хочу больше дешевить. С меня хватит. Поняла?
— Нет, — сказала Майя.
— Тогда все равно перестань организовывать мою жизнь. Организовывай лучше выездные концерты…
— Почему?
— Потому что — если ко мне придет любовь, то она придет в последний раз в жизни. И так, как было, — я не хочу. Во всяком случае — не с ним.
— Что ж, как хочешь, — сказала Майя, почему-то обидевшись. — А по-моему, глупо отказываться от последнего. Наоборот, какое-никакое, а твое счастье. Лучше бы ты не мудрила. У нас уже нет времени мудрить.
