— Очков нет… Это я их, наверное, вчера… а без них не вижу.
Григорьев поморщился, спросил, обращаясь в зал:
— Есть у кого-нибудь очки? Может, подойдут?
Один из пожилых конвойных милиционеров вытащил из нагрудного кармана кителя очки, протянул их подсудимому. Тот зачем-то внимательно оглядел их, долго, тщательно пристраивал на нос. Наклонившись над бумажкой, сказал:
— Слабоваты, но ничего.
Секретарша протянула ему ручку. Он дрожащей рукой поставил под бумажкой загогулину.
— Стыдно, — брезгливо сказал Григорьев. — Старый человек, бывший фронтовик, без очков уже не видишь, а туда же: по подворотням и бульварам водку распивать.
— Конечно, стыдно, — охотно согласился Щавелкин. Возвращая милиционеру очки, сказал вежливо: — Спасибо, гражданин начальник.
— Опытный, черт, — усмехнулся Зеленский. — Всему этикету обучен: «гражданин судья», «гражданин начальник».
Григорьев закрыл лежавшую на столе перед ним папку, хлопнул по ней своей узкой деревянной ладонью.
Милиционеры встали. Встали и остальные, унылой процессией потянулись из зала.
— Значит, семнадцатого выходить, — сказал мрачный голос. — А у жены семнадцатого как раз именины.
— Вот и будет ей подарочек, — отозвался другой. — С утра заявишься с бритой башкой. Она тебя встретит!
Зеленский, глядя вслед этой невеселой процессии, сказал:
— Им бы сейчас, неразумным, по полстакана водки и по тарелке жирного борща с похмелья.
Григорьев встал, кивком головы пригласил Зеленского и Светлану Николаевну к себе в совещательную комнату. Приход их явно обеспокоил его. Торопливо сунув им поочередно руку, он сел за стол и, неодобрительно покосившись на букетик гвоздик в руке у Светланы Николаевны, принялся ждать, не задавая никаких вопросов.
У него был вид человека, преодолевающего беспрерывную, уже много дней длящуюся головную боль. Но, может, голова у него вовсе и не болела. Светлана Николаевна замечала — есть у некоторых такая привычная маска: сидит человек, откинувшись на спинку кресла, кивает в такт твоим словам, а сам смотрит в сторону, едва приметно морщится, приспустив веки, и непонятно, слушает он тебя или прислушивается к биению тяжелой, загустевшей от важных дум крови в собственной голове.
Когда Светлане Николаевне встречались такие люди, она и сама каждый раз чувствовала себя бесконечно усталой, и у нее самой начинало ломить в висках.
— Так вот, Максим Васильевич, — сказал Зеленский. — Пришли мы к вам с делом весьма неприятным.
Григорьев едва приметно шевельнулся в кресле и опять покосился на букетик гвоздик, которые Светлана Николаевна, садясь, положила на краешек его стола.
Все время, пока Зеленский рассказывал ему о причинах, приведших их сюда, лицо его оставалось непроницаемым. Что ж, в идеале оно таким и должно быть у судьи. Пока не закончено судебное разбирательство, судья не должен выражать своих симпатий, антипатий, чувств, мыслей. Все это будет выражено потом в приговоре.
Когда Зеленский кончил, Григорьев продолжал некоторое время сидеть молча, приспустив темные веки, неподвижно выложив на стол худые, словно озябшие руки. И все равно было видно, что приход Зеленского и Светланы Николаевны и их сообщение расстроили его. Зеленский прав: положение его оказалось нелегким. А может, у него и в самом деле болела голова. По-разному начинается у людей трудовая неделя. Этому пришлось с самого утра часа два проговорить с полдюжиной похмельных мужчин, потом у него начнется прием, и люди потащат ему свои семейные и квартирные склоки, нечистые подробности своего интимного бытия. Потом — Дик и компания…
Да, их приход вовсе не облегчал ему жизнь.
Григорьев вытащил из ящика лист бумаги, взял карандаш. Спросил:
— Фамилии лжесвидетелей?
Зеленский назвал фамилии.
— Трое?
— Да.
Григорьев отложил карандаш. Хмуро посмотрел на Зеленского:
— Ваша позиция?
— Что ж, Максим Васильевич, — сказал Зеленский. — Я настаиваю и буду настаивать на том, чтобы лжесвидетели были уличены и чтобы в судебное заседание были вызваны свидетели подлинные. Это, так сказать, главное. Теперь второе. Как судья, вы не обязаны слушать ничьих советов, моих адвокатских — тем более. Но я, Максим Васильевич, воспользуюсь одним своим правом — правом нашего с вами многолетнего знакомства. Мы с вами за эти годы бывали частенько недовольны друг другом, и весьма порой недовольны. Но случалось и наоборот. Так вот, по моему стариковскому разумению, я бы на вашем месте поступил следующим образом: сегодня в клубе под благовидным предлогом объявил перерыв в судебном заседании на неопределенное количество дней. А с завтрашнего утра здесь у вас, уже в здании суда, без ненужного шума продолжил бы разбирательство, воздал должное лжесвидетелям и их вдохновителю, выслушал свидетелей подлинных и завершил дело в соответствии с законом и собственной совестью.
Григорьев повернулся к Светлане Николаевне:
— Что вы скажете?
— Я поддерживаю требование адвоката Зеленского о разоблачении лжесвидетелей. Что же касается его совета, то здесь я никак не могу с ним согласиться.
