Григорьев кивал головой, но смотрел в сторону. Все-таки трудно говорить с человеком, когда непонятно, слушает он тебя или нет. Светлана Николаевна чувствовала, что начинает злиться: сидел бы дома, если у него в самом деле болит голова.
Она повысила голос:
— То, что предлагает адвокат Зеленский, — это ломка естественного течения процесса, его фальсификация. Простите уж меня, Викентий Леонидович, но это так.
Зеленский развел руками, шутливо поклонился.
— Что вы предлагаете? — поморщившись, спросил Григорьев.
— Продолжать судебное заседание в клубе. Там же публично уличить подставных свидетелей. Объявить перерыв на время, необходимое для розыска и вызова в суд подлинных свидетелей, и завершить разбирательство в том же клубе, при той же аудитории.
— А зачем? — коротенький этот вопрос Григорьева уже не был бесстрастным.
— То, что я скажу, ни для кого из нас троих не новость. У нас все еще встречаются иногда люди, которые считают, что выездной процесс должен продемонстрировать суровость суда. В этом, мол, его воспитательное значение. Кто-то когда-то давным-давно это придумал. Для выездных процессов подчас выбираются дела ясные, без сучка и задоринки, чтоб не было никаких неожиданностей во время судебного разбирательства. Случается ведь так!.. А что, если посмотреть на это по-другому: как и полагается? Если вы примете мое предложение, будет нелегко. В какой-то момент кому-то может показаться, что судят дружинников, а не тех, кто совершил преступление. Неожиданный, да еще такой, срыв в выездном процессе — тяжелый случай. А потом все станет на свои места. Люди увидят, что виновата не вся дружина, а каких-то один, два человека из сотен. Они увидят, что никому не дано права обманывать советский суд. Что совершивший преступление получает по заслугам. В конечном счете будет политический выигрыш: будет продемонстрирована справедливость нашего суда. А именно это и главное.
Теперь уже Григорьев глядел на нее в упор, неотрывно.
— Я ничего не демонстрирую, — сказал он медленно и едва приметно усмехнувшись. — Я судья, а не артист.
Прежде чем сказать последующую фразу, Светлана Николаевна почувствовала, что скажет лишнее, но уже не могла остановиться.
— Это демагогия, — сказала она.
Старик Зеленский негромко и сокрушенно вздохнул.
— Та-а-ак, та-а-ак, — протянул Григорьев. Странно, но в глубине его неприветливых, непроницаемых глаз опять промелькнула усмешка. Теперь-то уж можно было быть уверенной, что он слушает, и слушает внимательно.
— Извините за излишнюю резкость, товарищ судья. Разговор у нас частный, и я погорячилась, — сказала Светлана Николаевна. — Но зачем нам заранее думать, что четыреста или пятьсот рабочих людей, сидящих в зале, не поймут и не разберутся, что к чему?.. Впрочем, вы все равно поступите по-своему.
— Вот именно, — сказал Григорьев. — И у меня есть на это предусмотренное законом право.
Неожиданно встав из-за стола, он подошел к окну и ударом ладони о раму распахнул его.
— Сто раз просил окно не закрывать, так нет, обязательно закупорят. Продохнуть нечем.
Вернувшись к столу, сказал, усаживаясь:
— Так вот, товарищи адвокаты, когда дело касается какого-нибудь убийцы или шаромыжника, очень вы любите поговорить о состоянии аффекта, нервном возбуждении. А у судей тоже, между прочим, нервы есть… О своем решении, как сами понимаете, я вам сообщать не обязан. Напоминаю: заседание начнется в три. Прошу не опаздывать.
Светлана Николаевна и Зеленский вышли из кабинета.
Коридоры были уже совсем сизыми от дыма. И уже клокотали в них выплеснувшиеся из залов недобрые страсти.
На улице Светлана Николаевна сказала раздраженно:
— И зачем вы потащили меня к нему?.. Впрочем, я сама, как говорится, взрослый человек.
— Вот именно, — спокойно кивнул Зеленский.
— Как вы думаете, какое он примет решение? — помолчав, спросила Светлана Николаевна.
— За прожитые годы я многому научился, например заваривать чай, как вы сами имели случай в этом убедиться, но ясновидцем не стал… Думаю, впрочем, что он примет мой совет, ибо мой совет, простите, профессиональней вашего. И вполне соответствует законным правам судьи… И, не сочтите это за выговор, я еще думаю о том, что резкость адвоката по отношению к судье частенько отзывается на судьбе подзащитного… А теперь я вас покину. До трех еще много времени, успею съездить в тюрьму, принял новое дело, банальное на первый взгляд и почти безнадежное. Но позиция защиты может быть интересной. До встречи в три часа!
Светлане Николаевне почему-то стало жаль его. Старый, одинокий человек.
— Еще раз спасибо за цветы, — сказала она.
Он приподнял шляпу и пошел по освещенному солнцем тротуару, неторопливо и величественно постукивая тростью.
Парень, что продавал на углу арбузы, устроил себе перерыв. На глазах у нетерпеливой очереди, сев на ящик, он ел большой бутерброд и неторопливо отпивал молоко из бутылки. Кончит и будет сидеть, покуривая, пока не пройдет час. «У этого-то наверняка нет никаких нервов, — подумала Светлана Николаевна. — Ушел бы с глаз долой от этих ожидающих людей. Самому спокойней было бы».
