— Лисенок, вот только не надо сейчас пытаться мне в уши дуть. — оборвал ее, пока не решила в отказ пойти полный, опомнившись. — Я, может, и тупой качок, но первый класс с горем пополам осилил, два и два сложить могу. Потрахивал тебя мамкин муж. Хорошо устроился, мудачина. Небось с таким прицелом и женился.
— Да как ты… как ты смеешь?! — Алиска задохнулась, лицо ее, только отошедшее от румянца возбуждения снова вспыхнуло, пятнами пошло, и даже кулаки сжала, как если бы снова мне врезать собралась. — Кто ты такой, чтобы вот так…?!
— Антон Федорович Крапивин, твой новый любовник. — охотно представился и даже шутовски поклонился и руку протянул. Но вместо рукопожатия, моя внекатегорийка резко развернулась и понеслась в ванную, сверкая охренительным ягодицами. Так и сожрал бы!
— Ничего подобного! — огрызнулась она, попытавшись захлопнуть перед моим носом дверь. Но хрен там! — Никакой ты мне не… это была случайность!
— Счастливая, согласись, Лисенок. — я вошёл за ней следом в ванную. — Так давай все исправим. Раз, два — случайность, а третий — уже закономерность.
— Прекрати это! — Алиска сделала новую попытку дистанцироваться — запрыгнула резвой козой в чашу ванны, только сиськи дразнящие подпрыгнули и рванула клеенчатую шторку, перекрывая мне обзор. — Не смешно ни капли. И ты мне обещал, что не будешь лезть ко мне. Я ухожу!
— Куда? — я спокойно отдернул клеёнку, залез к ней, Алиса тут же повернулась спиной и крутанула вентили, явно демонстрируя решимость не продолжать тему, но я настаивал. — Бродяжничать, скитаясь по свету или побежишь к Роберту, пусть и дальше пользуется тобой в свое удовольствие?
Алиса развернулась так резко, что мокрые пряди хлестнули по моему лицу и уставилась наконец мне в лицо с натуральной яростью. Вот она, моя рыжая буря во плоти. О-хе-ре-нна-а-а!
— Да что ты понимаешь?! — сорвалась на крик она. — Мы любим друг друга! Много лет! Не смей все опошлять!
Ах, много ещё оказывается? Это, бля, сколько, учитывая, что ей около двадцати? Ну ты и мразь, Роберт. Даже большая, чем мне сразу и показалось. Я ещё тормозил себя, мол, может надумываю гадостей о человеке, а тут вон оно чего. Аж перед зенками опять побагровело. Знал бы сразу — без разговоров с разбегу харю холеную в кашу расхерачил, пока холуи опомнились уже ушатать успел бы.
— Прям любите, ух ты ж? — не сумел я уже дальше лицедействовать, дал волю и собственной злости, вперемешку с горьким ядом. — А как же мать твоя? Она в курсе ваших высоких НЕ пошлых чувств? Одобряет и благословляет?
— Не лезь в это! Это не твое дело, ясно? — Алиска отшатнулась к стене, как будто искала опору для будущей атаки на меня, но взгляд ее снова заметался, выдавая неуверенность и чувство вины.
— Как давно любовь то ваша, а? — напирал я.
— Отвали! — она таки рванулась, стремясь выскочить из западни, но я толкнул ее обратно.
— Пусти!
— Тебе хоть восемнадцать было? — гнул я свое, упершись руками в стену с двух сторон, чтобы дать понять — хрен выпущу без правды.
— Иди к черту! — огрызнулась Алиска, краснея ещё гуще. — Не твое дело!
Мра-а-азь, ой какая же мразь он, тварь позорная! Земля таких носить не должна.
— А-а-а, Роберт у нас ещё и дето*б? Сколько лет тебе было, когда он…
— Заткнись! — сорвалась уже на визг Алиска и таки треснула меня по груди кулаком.
— Сколько лет тебе было? — продолжал я требовать ответа. — Семнадцать? Шестнадцать? Меньше?
— Заткни-и-ись! — завизжала девушка так, что у меня чуть уши не заложило и одновременно багровое перед моими глазами стало почти черным.
Урод, нелюдь, паскуда ты, Роберт!
— Старый хрен, трахающий пятнадцатилетнюю падчерицу и засравший ей мозги любовью, чё, классика прямо высоких чувств и сценарий готовый для извратной порнухи. А ещё — статья УК.
— Заткнись-заткнись-прекрати-убирайся! — она замолотила по мне уже куда попало, не глядя, замотав головой, а я словил и зафиксировал тонкие запястья.
Алиска дергалась, вырываясь и выкрикивая свое бесконечное “заткнись-прекрати”, с десяток раз попыталась пнуть, едва не попав мне в пах, поскользнулась и упала бы, если бы не держал. Потом взвыла и стала оседать вниз, стекать, как будто из хрупкого тела выдернули кости. Ее голова запрокинулась как-то бессильно и я увидел искаженное рыданиями, теперь страшно бледное лицо, с прилипшими мокрыми прядями цвета темной меди.
Терпеть не могу женские слезы. В смысле настоящие, а не те, что чисто манипуляция или просто сырости захотелось, тут у меня чуйка. И потому, что уродуют они даже красавиц, и потому, что когда плачет женщина по-настоящему, то накрывает ощущением бессилия, ведь это значит что-то очень-очень хреновое уже случилось и, чаще всего, ничего уже не исправить.
