Вот и Алиска рыдала сейчас по-настоящему, с подвываниями, скрючившись на дне ванны и содрогаясь всем телом, уродующим изломом открывая и кривя рот. Нос распух и покраснел, глаз почти не видно, так мигом опухли и ресницы слиплись. Рыдала и никак не могла остановиться, а я смотрел. Смотрел и молчал, потому что самому от чего-то так больно было, аж пиздец. Как будто каждым рваным всхлипом она мне в грудь ножом тыкала. А ещё ощутил себя абсолютно голым. Не в смысле, что таким и был, торча истуканом перед выпускающей наружу боль девушкой, а … без кожи, без защиты, нервами наружу.
Ей больно, не я в этом изначально повинен, но я все равно причастен. И хочу, чтобы больше так не было. Боли ее не было, ведь самому от нее невмоготу, не вывожу я такое. По моим понятиям, больно должно быть за дело, а ей-то это за что?
Кривясь и растирая грудь, я переключил смеситель с душа на кран, заткнул ванну пробкой, приподнял скрюченное содрогающееся хрупкое тело девушки, уселся сам и усадил Алиску перед собой, спиной к груди.
Мы долго так сидели в теплой воде. Я обнимал Алису, и слегка трогал губами ее висок и скулу, слушая, как постепенно затихает ее истерика, а вместе с этим унимается и боль в моей груди.
— Зачем он приезжал? О чем вы говорили? — наконец спросила Алиса тихим сипловатым голосом.
Я поколебался, но решил не врать, хоть и не был уверен, что правда эта ей сейчас нужна.
— Сказать, что они с твоей матерью желают твоего скорейшего возвращения домой, в семью, а я для тебя очень плохая компания.
— Хм…В семью, значит. — невесело хмыкнула девушка. — И все?
— В принципе да. Разве ещё намекнул что-то про лапы, которые чревато тянуть к чужому.
Алиса ответила на последнее только ещё одним хмыканьем, а потом она завозилась, умываясь и освобождаясь из моих объятий. Я уже был готов, что встанет и уйдет. Но Алиса развернулась и забралась на мои колени, оседлав и посмотрела в глаза пристально и даже с вызовом. Так, что я опять ощутил тот самый импульс, которым приложило, когда ее впервые рассмотрел. Что тут нужно или со всех ног спасаться или конец тебе — пропал, затянет в ураган. Но куда ж мне тут уже бежать? Ни возможности, ни желания.
— Всегда готовый, говоришь? — усмехнулась Алиса и двинула бедрами, поощряя моментально ожившего моего бойца, облизнула пересохшие опухшие губы.
Херакс! В бошку мне прилетел целый раскалённый протуберанец жгучей похоти, снёс ее, мгновенно впитываясь, расходясь по венам, зажигая и все тело. Вдох — и я не вижу заплывших зареванных глаз и прочей уродующей херни, только ее — женщину, которую хочу до невменоза.
— Для тебя — всегда! — толкнулся навстречу, давая понять, что ни капли не шучу.
— И не впечатлился предупреждением? — чуть склонила голову, сближая наши губы, моя внекатегорийка.
— Почему же, впечатлился, по прошлому разу не ощутила?
— Да все как-то очень уж быстро случилось, не разобрала толком, а первый раз вообще с трудом припоминаю.
Ах ты засранка! Быстро тебе? С трудом припоминает? Так я сейчас освежу кому-то память и дам распробовать как следует.
Ничего Роберт менять не собирается, он хочет вернуть все, как было, ему так удобно, его все устраивает. А на меня… да и на маму ему по большому счету плевать. Мы просто вещи на своих местах, которые он нам отвёл, выходит.
Странно, он ведь так и сказал в нашу последнюю встречу, прямым текстом практически, а я дура не приняла к сведению. Как будто знание истинного положения вещей до последнего блокировалось в сознании до того момента, когда Антон все мне в лоб не озвучил без всяких прикрас. Не ткнул носом в гадкую очевидность, в то, что гнило внутри и отравляло уже столько времени. Жестоко, но предельно честно.
Не было у Роберта никакой любви ко мне. Я была его удобной и послушной собственностью. Мелкой дурочкой-подстилкой, которая всегда под рукой и, в своем слепом обожании, все принимала за чистую монету, за истину, верила беззаветно и видела в нем идеал. Дура — она дура и есть.
От этого в какой-то момент так больно стало, что почудилось — сердце лопнет. И лопнуло, прорвало, вышло все наружу … и стало легче. Не слишком, но хоть не померла. Свобода появилась. Сейчас именно, а не тогда, когда из дому ушла. Тот уход был какой-то не взаправду, с надеждой, с оглядкой и ожиданиями, с тем же грузом на плечах. А сейчас все, нет его. Свобода. И пустота.
Боль никуда не делась, конечно. Даже царапина на коже не заживает на раз, как по волшебству, что же говорить о сквозном свище в сердце. Но теперь у меня был под рукой хотя бы обезбол.
Не приподнимая головы с плеча Антона, я поцеловала его в шею, вдохнула полной грудью аромат мужского тела и скользнула ладонью под простыню, по вмиг напрягшемуся под моей ладонью животу.
— Лисено-о-ок! — мгновенно откликнулся Крапива, повернул голову и поцеловал волосы. — Ещё? Серьезно?
— Ты против? — прошептала я, приподнимаясь, пройдясь поцелуями по его мощной груди.
— Против? Я чё, не в своем уме разве? Всегда готов.
