Единственное, что изменилось в ее поведении — это взявшаяся неоткуда патологическая скрытность. Теперь из нее нельзя было вытянуть ни единого слова. Доверие и близость, которая когда-то связывала обоих, бесследно испарилась. Даже если каждый второй будет твердить, что в жизни нечто похожее случается с каждым, она ни за что не поверит. Ее сестра другая. Она видела то, что скрыто от глаз. Она видела Ози, и предпочла трусливо спрятаться, как страус, сунув голову в песок.
Утрата тесного контакта воспринималась как смертельное предательство. Чтобы к этому привыкнуть, понадобились годы. Мучительно долгие годы в попытках быть как все, и жить незаметной серой тенью. Интересно, как Кристине удалось забыть о прошлом? Она не растерялась, и даже нашла себе приличного мужа. Ну, может, не совсем приличного, но все же… у Кирилла неплохо получилось прогнать чувство одиночества. И если бы не сестра…
Ноги обдало неприятным холодком, и Лиза чертыхнулась: как обычно, в минуты стресса, ее разум отключался, предпочитая скрываться от пугающей действительности в собственных детских воспоминаниях.
Журнальный столик полностью покрылся черной слизью, которая растеклась по комнате, и теперь жадно облизывала пальцы ног.
Первая трезвая мысль, которая пришла в голову, это — бежать. Бежать без оглядки, не думая о том, что увидят глаза, когда спустя несколько дней, она вернется домой. Мозг молниеносно просчитал все возможные варианты, и ни один из них не был достаточно хорош. Бежать к матери, значило выложить все тайны, как на исповеди. А этого делать нельзя ни в коем случае. Бежать к сестре в ее счастливое семейное гнездышко — равносильно тому, что она самолично отправится в ад. Сердце болезненно сжалось при одной только мысли об этом. И она совсем забыла о Жене. Его глаза наблюдали за ней все то время, пока она находилась в спасительной отключке. Сколько раз это существо могло ее уничтожить, но почему-то ничего не сделало?
На этот раз Ози явно превзошел себя. Никогда прежде он не приходил в образе человека. И ладно, если бы незнакомого.
Женя не двигался, только неестественно выгнулся дугой: грязь ползла с него стаей улиток, оставляя на теле скользкие темно-коричневые пятна. На натянутой коже спины отчетливо проступили межпозвоночные хрящики. Лиза с тревогой наблюдала, как судорожно вздымались плечи, каждый раз, когда он делал бесшумный вдох и выдох. Дышит, значит живой, настоящий.
— Женя, это ты? Ответь, пожалуйста.
Он немного сместился набок, и едва не упал, заставив вскрикнуть и торопливо зажать рот. Лиза едва не лишилась сознания, решив, что сейчас он рухнет на пол и свернет шею. Если наличие грязи можно как-то оправдать или скрыть, то с человеческим трупом точно возникнут большие неприятности.
— Лиззи. Не надо меня бояться, я не собираюсь причинять тебе зло.
Женя отыскал ее взглядом: тонкая полоска рта даже не дрогнула. Его голос. Это точно был его голос. А рот оставался плотно закрытым, и слова мистическим образом возникали из пустоты, будто вырывались на свободу сквозь живот чревовещателя. Женя отлепил руку от столешницы и вытянул вперед, слегка покачнувшись от слабости.
— Не двигайся! Ничего не делай, умоляю! — все-таки Лиза не выдержала, и из глаз горячим потоком брызнули слезы. Размазывая их ладонью по щекам, она затряслась всем телом, пытаясь сдержать рвущуюся наружу истерику. — Не понимаю, как такое возможно. Ты что, умер? Откуда ты взялся, в нашей… моей квартире?
— Ты сама прекрасно это знаешь. Подумай хорошенько.
— Я не в состоянии думать. — Она покачала головой и прислонилась спиной к стене. Ощущение опоры придало обманчивое чувство уверенности. — Ты помнишь, что сказал мне однажды вечером? Мы лежали на диване перед телевизором и смотрели один из твоих любимых американских боевиков. Помнишь? — озаренная внезапной догадкой, она всем телом подалась вперед. — Ну, что же ты молчишь? Если ты настоящий, то должен помнить.
— А я помню. — Глаза вспыхнули огнем, от которого по коже побежали мурашки. — Я сказал, что Ози ненастоящий. Сказал, что тебе нужно сходить к доктору и рассказать о своих видениях. — Он грустно покачал головой, — какой же я был дурак. Откуда я мог знать о нем тогда? Мне стыдно, что я в тебе усомнился.
— Ты это что, шутишь? За дуру меня принимаешь, да?
— Нисколько. Просто ты так страдала, что я не выдержал и пришел.
Словно во сне, Лиза сделала несколько шагов к столу и вздрогнула от резкой боли, ударившись о подлокотник дивана. Это хорошо. Ведь боль всегда означает жизнь.
В отличие от столешницы и ковра под ногами, на диване не было ни капли жидкости — он казался нереально чистым клочком суши в черном океане нечистот.
Женя ждал, когда она сядет — темная полоска по-прежнему сжата в тонкую линию — не рот, а просто нарисованная кривая черта. Она притягивала своей чужеродностью.
