Я рано научилась читать, к шести годам прочитывала небольшие детские книжки. Но когда в первом классе у нас проверяли пресловутую технику чтения (была такая чушь собачья - дети читали «на скорость» тараторкой), мой результат был всего лишь шестьдесят слов в минуту - нижняя граница нормы. Зато в конце года я показывала - сто четыре слова! А ещё через год - сто сорок два. Абсолютный рекорд. Ребята из других школ в него не верили...
- Правильно! Ты должна быть настоящей ленинградкой. То есть лучшей, - подбадривала меня верная Лариска.
В октябре меня избрали на почётную должность: санитар звена. На каждое звено, или ряд, имелось руководство из двух человек. Это были звеньевой и санитар. На «высшее руководство» я не тянула, вот меня и назначили на должность санитара. Мама, довольная внезапно проявившимся у меня рвением к чистоте, смастерила белую сумочку и такую же белую наручную повязку с нашивными красными крестами.
Через несколько дней расстроенная мама рассказывала тёте Вале (я подслушала и потому запомнила эту историю в мамином изложении):
- Утром отправила Таню в школу. Надела на неё белый фартук, белые гольфы, заплела две косы с белыми бантами. Повязала санитарский нарукавник, сбоку - белая сумочка... Как кукла!.. Уроки кончились давно, а её нет. Тут приходит тётя Маша. «Там, - говорит, -твой санитар с Генкой прыгает с дерева в угольную кучу!» Выхожу -идёт, красавица: фартук в саже, на сумочке крест оторван, одна коса расплетена, бант потерян, коленка разбита, под глазом синяк! И смотрит исподлобья - вот-вот укусит.
- С Генкой? - оживилась тётя Валя. - В угольную кучу? А мать ему пускай стирает, да? Вот всыплю, будет знать!
Вечером мама нашила на мою сумочку новый красный крест. А через неделю меня сняли с почётной должности.
- ...Болтает на уроках, вертится так, что падает в проход, -расстроенная мама вслух читала запись в моём дневнике. - За поведение переизбрали из санитаров...
- Так, ну-ка, - повернулся ко мне Виталик, - иди в углу постой.
Я послушно отправилась в угол. Постою. Подумаешь... Зато больше не будет противной санитарской сумочки и креста, красного, как учительская пометка в тетради!
Вожак стаи был чёрный, лобастый, довольно-таки начальственный. Его жена, белая и пятнистая сука, снисходительно дарила супругу по одному щенку за раз. Зато какие это были щенки! Старший, Черныш, повсюду сопровождал нашу компанию. Он бегал за нами по Свалке, сидел в каменоломне и ни разу её не пометил. Черныш сделался кем-то вроде равноправного пятого друга; однажды он прогнал чужого гусака, который, гогоча и растопыривая крылья, как вражеский бомбардировщик, накинулся на Тишку, описавшегося от страха.
Мы любили псов, а наш сосед Герцог их ненавидел. Якобы собаки своим лаем мешали спать его младенцу. Герцог даже участкового вызывал. Но тот, сам собачник, объяснил, что до десяти вечера никто не вправе ограничивать шум. К тому же это - шум естественный, объяснил Герцогу участковый, не шум пьяного дебоша. Представьте сельскую местность без собак, э? Представили, уважаемый?.. Собак, по нашим, по советским законам, разрешается выгуливать везде, где хочете.
Герцог понял, что участковый ему не помощник, и вызвал чёрный фургон.
В тот день мама возила меня в город Пржевальск, в музыкальную школу, на прослушивание. Вообще-то пристанская «музыкалка» располагалась прямо в нашем Дворце Культуры, однако приём проводила комиссия, заседавшая в Пржевальске.
Экзамен оказался нетрудным, хоть и долгим: родителей, желающих обучать музыке своих детей, оказалось довольно много. Кажется, только музыке в восьмидесятые и учили...
Я спела песенку, воспроизвела голосом несколько проигранных экзаменатором музыкальных тактов. И меня приняли в школу по классу фортепиано.
Мама потом с удовольствием рассказывала, как из большого зала вышла важная дама и произнесла: «Там одна девочка - абсолютистка!» (то есть очень способная, с абсолютным слухом). Все зашумели, зашевелились, кое-кто самодовольно посмотрел по сторонам - каждый подумал про свою драгоценную и, безусловно, талантливую дочь, - и только мама скромно сидела, никак не выдав своего волнения. Зато сколько радости и гордости было, когда выяснилось, что «абсолютистка» - её девочка!
Когда мы с мамой вернулись, во дворе было странно тихо. Никто не вилял хвостом и не бросался под ноги, не грызся весело и азартно, не гонял на холме наглых соек и воробьёв. Только заплаканный Генка слонялся вокруг ДОТа, ногой разрывая траву и листья в поисках нетопыря, на котором мог бы сорвать злость и досаду.
