Падение Коцита полностью

В паху заворочалось, заныло, своего требует. Вот тоже досада! Как мальцом был — ничего такого не хотелось. Старикам, говорят, тоже это дело без надобности. А как в возраст вошёл, — тело своего требует. Животу — воды да еды. А вот этому, как станет твёрдым да горячим, — так непременно влажного да мягкого подавай. Хошь ни хошь, а сполняй, что надобно. Не то спокою не будет. Ни ночью тебе спокою не будет, ни днём. А тут, почитай, и до ошибки какой рукой подать. Одну овцу задерут — то ещё ладно. Как ни берегись, а всех не убережёшь, то дело известное. А вот ежели запах какой не почуешь, не на ту траву пастись загонишь, тут и всё стадо полечь может. Откуда тогда шерсть для одёжи брать, а?.. Или в пещере запаха не почуешь, а ночью из-под земли что голодное вылезет, да не одно… Тело, оно и есть, — тело. Ему не прикажешь. То всем ведомо: учил Муздур-дурачок лошадь не жрать, совсем было выучил, а она возьми, да и сдохни…

Пастух протяжно вздохнул, положил в огонь корягу поузловатее, чтобы подольше хватило, прихватил ярлыгу и направился вглубь пещеры, к овцам.

В слабом отсвете костра, да принюхиваясь, — овцу потребно, никак не барана, — избрал себе избранную на сей раз. Ярлыга и не понадобилась. Тесно стояли, кучей. Задрал подол длинного балахона, единственного своего одеяния, нащупал пальцами нужное место, впихнул своё в овечье. Овца слегка вздрогнула, но более беспокойства не проявила. А посему пастух беспрепятственно шевелил внутри ней предметом своего беспокойства до того самого момента, когда тело цепенеет, напрягаясь до необычайности, и беспокойство, зародившееся в тебе, изливается из тебя вовне. А внешний признак беспокойства снова становится мягким и спокойным, как всегда.

Постоял немного, отдуваясь, вернулся к костру. Как всегда, после такого, — захотелось есть. Вынул из котомки кусок засохшего сыра, погрыз его маленько. Пока, как обычно, опять же, не потянуло слегка вздремнуть.

Сложил руки на коленях, сверху подбородок пристроил, глаза прикрыл, да и вздремнул чуток. Во сне приснилось прошлое. Как пригнал стадо в селение. Шерсть стричь. В последний раз…

Вообще-то шерсть стричь гоняли стадо давно. И когда ещё подпаском был, и потом уже. Когда один остался. Шумно там, в селении. Запахи чужие. Вообще всё не так, как привык. Зато еда новая. Разная. Всякая. И эти. Как их? Бабы. Или девки? С виду — как ты. А между ног — как у овцы. Влажное и мягкое. И шерсть тоже только там, между ног. Хотя у овцы, конечно, погуще будет. И когда эту бабу-девку овечишь, то не стоя, как привык, а лёжа. На ней. Ну гладит она тебя. Руками своими. Ну ногами жмёт. Ну, там, потрогать у неё можно, где мягко. А там, куда беспокойство совать следует, — ну овца овцой, никакой разницы.

Ну ещё питьё какое-то у них в селении есть. Его как выпьешь — голова кружится, ноги не держат и чутьё пропадает. Ну вот не чуешь ты вокруг себя ничего, — куда же это годится? И голова потом болит. А они пьют да нахваливают. Не-ет, таким овец пасти нельзя. Всё стадо загубят.

В общем, чужие они какие-то там, в селении, хотя и свои. Разве что эти, девки-бабы которые. Не все, конечно. Которые хорошие, еду свою с тобой едят, на себя положат. А которые мимо тебя идут, и тебя не видят.

А вот одна какая-то, вроде бы, не такая была. Другая какая-то. Или показалось? Носом ничего не чуял, однако, далеко было. Стена деревянная, дом называется. А в стене дырка, окно называется. А там — она. Откуда-то смотрит куда-то. Сам головой повертел, ничего такого не увидел. На неё смотреть стал. И ничего, кроме неё, не видел. И слушать там не слушал И нюхать не нюхал. Стоял, на неё смотрел. А она всё мимо и мимо. И всё куда-то и куда-то.

А потом толкнули. И снова всё появилось. И звуки, и запахи. И этот, который не баба-девка, а вроде человека, нормальный. Хотя не очень. Орёт что-то, изо рта брызгает. Руками машет. Одна прямо в нос полетела. Ну, поймал. Схватил, сжал, как обычно, когда ловишь что-то. А он кричать начал, пинаться. Ну, отпустил. А он отскочил на три шага, спиной повернулся, нагнулся, одеяние своё задрал и зад свой голый кажет…

А она глаза вниз опустила, смотрит и улыбается. И от улыбки этой такое между ног беспокойство завелось, что овца потребовалась, — ну просто до зарезу. И нету её, овцы. А эти, бабы-девки которые, тоже шерсть никто не кажет. Они, когда желают, чтобы их овечили, телешатся до шкуры своей и шерсть между ног кажут. А ежели не кажут, — то их овечить нельзя, а то накажут. Ещё с подпасков помнится. Ну, из всего голого только этот зад. Ну, руки ярлыгу сами метнули, ухватили руки его за ногу, — к себе поддёрнули, ну и заправил ему пастух. Сухо, жёстко. Как барану, когда ночью прижмёт, бывает, ошибешься… Ну, вот. Его значит, овечил, а сам на неё смотрел. И ничего вокруг себя не слышал, и ничего вокруг себя не видел. И носом не чуял. А она смотрит, и вот смеётся-улыбается. У пастуха так даже внутри тепло стало.