Падение Коцита полностью

За спиной — мешок вещевой, о двух лямках, скатка войлочная — на земле спать. В руке — посох. С виду — простая деревяшка, но опытный глаз завсегдатаев мигом определил, что внутри — лезвие на пружине, и то и два, с обоих концов. Те, кто со Своим Хозяином за добычей ходил, сами на работе такими пользовались вовсю. В руках умелого копейщика — страшная штука. Из десятка конных охранников половину не половину, но троих, а то и четверых положить успеешь, пока остальные опомнятся, а там и братва из-под маскировочных циновок с обочины подоспеет.

Меча на поясе нет, из-под плаща ничего такого не топырится. Меч — оружие официальное, господское. Штука удобная, кто бы спорил, — но уж шибко дюже заметная. Разбойнички, кто поглупее, обязательно такое себе раздобудут и носят напоказ, вон, мол, какие они крутые!

А люди посерьёзнее знают крепко: сильный вид встречного завсегда заставляет насторожиться. А зачем дразнить поросёнка перед тем, как хочешь его зарезать? Люди серьёзные отлично знают, как неожиданно и вовремя может выскочить из широкого рукава шипастый шар кистеня или зазубренная метательная звёздочка. Такую как ни кинь, — а каким-нибудь зубом в тело вопьётся и из-за зазубрин не выпадет. Очень хорошая штука, когда один на нескольких.

Вошедший аккуратно прикрыл за собою дверь и откинул с головы капюшон. Н-да. Сильное лицо… Своему Хозяину впору… А они, кстати, и похожи чем-то. И даже не с лица, хотя и в нём есть что-то общее. Нет, внутри у них, чувствуется, много общего. Гораздо больше, чем снаружи. Какое-то тайное сходство. И сила чувствуется. И властность эта, что напоказ не топорщат, но воле своей противиться не дают. И ума в наличии достаточное количество, судя по взгляду. Опасный боец. Из двужильных. Вон как взглядом весь зал вымел. И сразу видно: всё про всех с одного взгляда вызнал, заценил, и выводы сделал.

Вошедший не торопясь качнулся на пороге и как-то сразу оказался возле трактирной стойки. Давненько уже эта господская мода завелась: сидеть на табурете, хлопать одну за одной, без закуски, да пальцем трактирщику указывать, если вдруг внимания не обратит, что стакан пуст.

Вошедший остановился за спиной Бузука. Мелкого, склочного, но в пределах дозволенной вредности, — мужичка маленького роста. За что его общество терпело — огородник лучший на всё Пограничье. Почитай, половину сеющих семенами снабжает. А то давно бы…

За какого другого собравшиеся бы и насупились недовольно. А там, где из коротких трубочек ядовитыми шипами постреливают, насупленность разным может кончиться. Но за Бузука вступаться никто не станет, ежели, конечно же, не серьёзно, в смысле — до увечья или смерти. Тогда — положено: наших бьют. А так — никак, просто смотрели со своих мест.

Пошедший так остановиться сумел, что на него все смотрели, и смотрели внимательно, не отрываясь. Ждали продолжения. И оно, разумеется, последовало.

Вошедший несколько картинно, напоказ, — осмотрел сгорбленную фигуру на высоком табурете, ногами до пола не достающую. Потом, нарочито громко, сказал:

— Маленькая женщина — это шик. Маленький мужчина — это пшик.

После чего аккуратно взял Бузука за воротник, приподнял, чуток потянул на себя и уронил с табурета на пол. Тот шлёпнулся, поперхнувшись от неожиданности. И замер, прямо так, раскорякой, рот даже открытым оставил, отчего его клочковатая борода торчала совсем уже забавно. А глаза обоих встретились в безмолвном поединке взглядов.

Через несколько ударов сердца вошедший хмыкнул, в его так и оставшейся поднятой руке откуда-то взялась монета, тут же упавшая на пол рядом с головой удалённого с табурета. Все невольно прислушались: судя по звуку — серебро…

Вошедший, не отрывая взгляда, сказал:

— Подкормись, убогий, а то, смотрю, мало каши ел.

И тут же, словно забыв обо всём, уселся на освободившееся место, кивнул трактирщику на желаемое питьё и желаемый размер ёмкости для питья. Трактирщик тут же всё исполнил. После чего вошедший стал спокойно пить. И на спине его читалось полное спокойствие. И не ждал он никакого удара в спину, чтобы, значит, лихостью да умелостью народ поразить. Спокойная спина, никакого напряжения.

Бузук завозился на полу, встал на четвереньки, и первым делом прикусил монету. Серебро, без обману…. Окинул взглядом зал. Общество вернулось к своим делам. То есть продолжало есть, пить, вполголоса разговаривать. Никто не пялился в спину, покрытую пропылённым плащом. Всем было всё равно.

Надо сказать, что Бузук сумел сохранить лицо. Он не стал бросаться в безнадёжный поединок. Но и не убрался тишком, пряча плату за удар по самолюбию. Он окинул взглядом собравшихся и, словно ничего такого не случилось, громко обратился к кому-то, сидевшему за углом трактирной стойки.

— Что-то допился я до полного устатку, ажно падать начал. От грусти, поди. Ну-ка, Серебряный Голос, растопырь персты, звякни по струнам, развей тоску, серебром плачу!

И кинул монету.