Падение Коцита полностью

Из-за угла, вытирая рукавом рот, появился искомый, встреченный одобрительным гулом собравшихся. Видимо, то ли не ждали, то ли забыли, что он тут, что рядом. Серебряный Голос, известный всему Пограничью бродяга-певец, ни кола, ни двора, всё своё с собой носит. Зато ему в любом трактире рады. За пару песен, да тихое играние и напоят-накормят от пуза, и помыться дадут, и спать уложат. Дивно хорошо чувствовалось народу, когда он пел-играл.

А девки трактирные к нему в койку и так прыгнут. Да ещё в очередь встанут.

— Песню спеть, поиграть, али стишок какой прочесть, из господской жизни?

Общество одобрительно загудело, стишки про городских, из господской жизни, все тут любили. Потому как заставляли где-то как-то собой гордиться. А засранцев из соседних королевств выставляли стишки те ну полным свинячьим дерьмом. Многие из общества хаживали на промысел в эти самые королевства, и подобный настрой, ну, если можно так выразиться, облегчал их совесть, у кого завелась вдруг, ежели.

Но вслух никто ничего не высказал: кто платит, тот и заказывает, с этим строго. Хочешь чего — заплати и слушай. В свою очередь.

Бузук, в целях повышения своего недавно рухнувшего авторитета, в своих глазах, в первую очередь, — возжелал стишка. Каковой тут же и последовал…

Стишок был прочитан мастерски. Сперва: с придыханием, с потягом в голосе и вожделенным тоном. На строке «Дрочи скорей, а то уйдёт», — всё изменилось. Тон стал деловым, даже немножечко раздражённым лоховатостью подельника. Произнесено было слегка сквозь зубы, одними губами, вполголоса. Изменилась поза, даже наметилось движение, как будто локотком кого под рёбра ткнул. Ну а последнюю строку уже и совсем наособицу произнёс. Тон небрежный, голос так даже и рассеянный слегка, как будто мимоходом объясняешь какому прохожему что-то малозначительное для тебя, или вообще малым детям что-то очевидное.

Стишок встретили всеобщим рёвом восторга. Потому как оный стишок ещё раз со всею очевидностью наглядно показал, что городские — чмо полное. И даже братва ихняя — лохи лоханутые, на голимых понтах.

Народ издавал одобрительные вопли, восторженный свит, а самые восхищённые часто-часто колотили кулаками по столу. Впрочем, без малейшего ущерба для последних. Столы в трактирах Пограничья делают с таким расчётом, чтобы случае нужды ими можно было надёжно загородить выбитые окна или дверь, так что — сами понимаете.

Когда первый вал восторженности сегодняшнего вечера естественным образом утих, в мелькнувшей было тишине прозвучали неторопливые хлопки в ладоши. Все присутствующие машинально подняли головы на звук.

Все трактиры Пограничья построены одинаково: в два этажа. На первом — общий зал, стойка, за стеной — кухня. На втором — жилые комнаты самого трактирщика и пустые гостевые. Купцы нет-нет, да и наметятся. Купцам тут спокойно: ни один волк у своего логова овец не режет, а одного обидишь, больше и не приедет никто. Зачем это надобно?

Базарных площадей туточки отроду не бывало, так что трактир — самое оно. Где ещё всё местное население вечерами собраться может? Для разных надобностей? Днём в общем зале прямо и торгуют, а вечером обмывают покупки. В одной комнате сам купец со своими людьми, а в соседних — товары сложены. Хоть на своих землях местные и не душегубствуют, но слязмзить незаметно у проезжего купца чего-нибудь — это святое. И даже не для прибытка, а так, для гордости.

Лошадей из конюшен никто уводить не будет, с пониманием народ, а вот тихохонько что из тюка намылить, без внешних повреждений, чтоб комар носу не подточил, — просто за ради удовольствия. Купцы проезжие к местным традициям относились с пониманием, почему трактир и стал их местом остановок, ко всеобщей пользе. Ставни в трактирах Пограничья такие, что закрытое окно без боевого топора снаружи и не откроешь, а вход наверх один — общая лестница из общего зала. Ну и балкончик такой, с перилами, — вдоль всех дверей второго этажа.