— В общем, к тому времени, как мы познакомились, он успел порядочно напортачить. Торчал на разной дряни и от этого медленно умирал. Но собак все равно любил. Так он говорил, что весть процесс обучения сводится к поиску таких, которые по своей волей не бросятся на людей. Поэтому он выбраковывал любого щенка, который не обучался как надо, а на тех, кто прошел отбор, потом тратил уйму времени. Получались на редкость хорошо обученные и умные твари, но в этом и была проблема. Собаки были настолько умные, что отличали тренировочное задание от настоящего. И тот парень все повторял, что пока не пойдешь на дело, никогда не знаешь, что у тебя за собака.
— То есть, ты считаешь, что Танака будет преследовать нас до тех пор, пока не добьется своего.
— Или мы сумеем ее убить, — согласился Амос. — Не уверен, что по большому счету есть разница.
— Я не представляю, как мы с этим справимся.
— Увидишь, справимся. Все умирают, обычное дело. Вопрос только в том, сумеем ли мы не помереть все разом.
— Если так случится, кончится цивилизация. И придет конец всему, что сделало человечество.
— Ну, зато об этом жалеть будет некому. — Амос вздохнул. — Ты себя накручиваешь, капитан. Существует настоящее и миг, когда свет для тебя погаснет. Время между ними — вот и все, что у тебя есть. Как его провести — вот единственное, что имеет значение.
— Я просто хочу уйти, зная, что без меня все будет хорошо. Что жизнь продолжается.
— И что не ты пропустил этот мяч.
— Ага.
— Или, может, — продолжил Амос, — ты не такая уж важная персона, и исправить вселенную тебе не по силам?
— Ты всегда умеешь подбодрить.
Глава двадцать четвертая. Маяк и Смотритель
Танака почти не была на действительной службе. Был даже момент, когда она, шестнадцатилетняя студентка высшей школы Института Имахары, была звездой на своем потоке и всерьез думала о карьере искусствоведа. Она проучилась три курса, и все складывалось отлично. А понимание связи картин с историей делало куда интереснее и историю, и искусство.
Одно из ее последних эссе было посвящено картине Фернанды Дате, которая называлась «Воспитание Мико Третьей». Истощенная женщина с картины смотрела прямо на зрителя. Масляные краски, которыми пользовалась Дате, создавали жуткое впечатление зрительного контакта. Женщина восседала на троне из черепов, одинокая прозрачная слезинка катилась по ее левой щеке. Танака писала об этом образе в контексте жизни Дате — о неподдающемся лечению раке, с которым в то время боролась художница, о растущей угрозе войны между Землей и Марсом, где Дате выросла, о ее восхищении синтофашистской философией Умодзи Ги. Страдания Мико Третьей отражали результаты ее самопознания и принятия собственной несовершенной природы.
Много лет Танака не думала ни об этой картине, ни о том, насколько иначе сложилась бы жизнь, если бы на старте она приняла другое решение.
Капитаном «Деречо» был сухопарый человек по имени Боттон. Корабль трясся под ними, от высокой перегрузки у Танаки слегка кружилась голова. Но она не ложилась в кресло-амортизатор, как и капитан.
— Если мы изо всех сил не постараемся догнать врага... — начал Боттон и тут же потерял нить своей мысли. Недостаточный приток крови к мозгу.
Танака подождала с ответом, пока он не пришел в себя.
— Мы не догоним их, прежде чем они пройдут сквозь врата. И прежде чем покинут пространство колец. Будем соответствовать их ожиданиям относительно нашей скорости, пусть чувствуют себя в пространстве колец в безопасности. А как только они пройдут через врата Фригольда, ускоряемся до предела. Близко к максимуму для корабля. Наша цель — достичь пространства колец раньше, чем полностью рассеется шлейф от их двигателя. Так мы определим, сквозь какие врата они сбежали.
— Значит, мы могли бы пока... сбросить скорость.
— Тогда придется сильнее ускориться позже.
Боттон начал было кивать, но потом передумал. Вне кресла на такой тяге нужно аккуратно обращаться с позвоночником. Танака подавила улыбку.
— Меня беспокоит, полковник, — сказал Боттон, — что запаса препаратов для высоких g может... может не хватить.
Она вывела на экран таблицу, отражавшую состояние и распределение резервуаров с «соком» для экипажа. И под взглядом Боттона сбросила свой резервуар в ноль. Под давлением гравитации капитан своим страдальческим видом напоминал побитого пса.
— Я не стала бы подвергать других риску, на который не иду сама, — сказала Танака.
Неправда, но это придало ее словам убедительности. Она чувствовала себя сильнее капитана и увереннее, чем он. И ей надоело слушать его нытье.
— Есть, полковник, — ответил он.
Отдал честь, развернулся и вышел из бывшего своего кабинета, осторожно перенося вес, чтобы не выбить колени. Дождавшись, пока он уйдет, Танака позволила себе раскинуться на кресле-амортизаторе. А вернее, на своем троне из черепов.
***
