Танака заметила сигнал тревоги. У врат Сол что-то шло не так. Чтобы разобраться в увиденном, ей потребовалась пара секунд. Поток быстрых частиц внезапно упал до нуля. Это значило бы резкое выключение двигателя, если бы поток фотонов не продолжил движение сквозь врата. Тот корабль не совершит переход. Он уже начал превращаться в летучий голландец, хотя люди, наверное, еще этого не понимали.
Но ее это не касалось. Даже если бы касалось, все равно она ничего не смогла бы поделать. И Танака вернулась к анализу следов и поиску «Росинанта». Существует более чем сорокапроцентная вероятность, что какой-то корабль прошел в Бара-Гаон за указанный период времени...
— Вот дерьмо, — сказала она себе.
Предоставив «Деречо» продолжать молотить свои цифры, она снова переключила экран на систему Сол. Поглядеть на крушение поезда. Световое пятно становилось меньше и ярче. Двигатель почти у врат. Она тяжело выдохнула, не сознавая этого. Куча людей должна вот-вот умереть только из-за того, что не повезло с трафиком на пути. Танаку охватило сочувствие. Как-то мелочно со стороны врага продолжать жрать корабли, когда вокруг апокалипсис.
— Покойтесь с миром, бедолаги, — произнесла Танака, когда двигатель в последний раз мигнул и угас, уходя туда, куда канули все пропавшие корабли.
Заверещала аварийная сигнализация, и на миг Танаке подумалось, что это из-за гибели корабля с Сола. Но об этом «Деречо» не волновался. Он поднял тревогу из-за всего остального. Танака поглядела на данные, и у нее сжалось сердце. Она открыла канал отображения с наружных телескопов. Вся поверхность между кольцами сияла жемчужно-серым, и по ней скользила рябь темноты, наводя на мысль об акулах, плавающих в мутной воде. Танаку затопил мощный выброс адреналина, с таким сильным головокружением, что она подумала о неисправной работе двигателя.
— Боттон, — начала она, предоставив «Деречо» самому догадаться, что нужно открыть канал связи. — У нас проблемы.
Поверхность сферы с кольцами-вратами шевелилась. Выгибалась. Бурлила.
Инопланетная станция в центре запылала крошечным солнцем.
Что-то происходило и с Танакой, она словно проснулась, хотя до этого не спала. Изменялось сознание, раскрывалось, становилось чем-то новым. Она оставалась в своем кресле-амортизаторе, но была в то же время и в медицинском отсеке, мучаясь головной болью, и в каюте Боттона с грушей виски в руке и жжением в горле. Она видела тысячью глаз, ощущала тысячу разных тел, считала своими тысячу разных имен.
Алиана Танака закричала.
***
И раздался шепот голоса, необъятного, словно горы...
Он прошептал: «Нет».
Рассыпающийся мир застыл в кружении хаоса. Нити тьмы стояли на месте, извивались, вибрировали, но не в силах были прорваться сквозь частички и облака бывшей материи. Часть сознания, еще считавшая себя Китом, расплывающаяся, сломленная и растерянная, видела свою боль, свое горе и мерцание угасающих импульсов нейронов собственного ребенка. Что-то, аналогичное звуку, грохотало и ревело, и вихри тьмы истончались. Становились черными струнами, влажными как сгустки крови. Потом нитями. Потом струйками дыма.
А потом — ничем.
Те пути, по которым тьма разбросала частицы, заструились назад, как в видеосообщении, медленно воспроизведенном в обратном режиме. «Будто сливки, вымешанные обратно из кофе», — подумало нечто, которое, кажется, было Китом. Непостижимая в своем разнообразии вибрирующая мешанина атомов и молекул начала разделяться. Медленный и мутный поток, кружащий, как река у илистого берега, превращался в струю воздуха из вентилятора. Или в кровь, текущую по артериям. Плотность постепенно становилась реальной.
Появлялись поверхности. За ними возникали объекты, а потом Кит понял, что глядит в широко распахнутые испуганные глаза Бакари. Сердце Кита затрепетало, сбитое с толку, как человек, на полуслове забывший, о чем говорил, а потом застучало так сильно, что казалось, он видел каждое биение пульса. Бакари закричал, и Кит крепко обнял его, укрывая от угрозы, которую не понимал и не знал, откуда она исходит.
И другой человек, не здесь, не в каюте, устало ссутулился и прикрыл глаза. Дверь рывком распахнулась, и в каюту ворвалась Рохи с горящими испуганными глазами.
— Ему больно! — закричала она. — Кит, ты делаешь ему больно!
Нет, хотел было сказать Кит, нет, я только держу его. Он плачет просто от страха. Он не смог найти слов, а, взглянув вниз, понял, что слишком сильно сжал руки. Он заставил себя их расслабить, и плач Бакари сделался громче. Кит позволил Рохи забрать сына. Его тело сотрясала глубокая пульсирующая дрожь.
— Что это было? — спросила Рохи, в ее голосе звенел страх. — Что сейчас произошло?
***
