В мастерской у нее имелся всего один деревянный стул, пол был голым и жестким, а опасность внезапного вторжения слишком велика, чтобы не придавать ей значения. Однако бесстрашие и изобретательность почти сразу подсказали им выход: Марк достаточно силен, а она для него – почти пушинка; в их положении выбирать не приходилось, да и какая разница, как это делается.
Однажды Марк так распалился, что прижал ее спиной к одному из не законченных ею шедевров. Потом она встала коленями на стул, задрав юбку до пояса, и подняла свою прекрасную круглую попку, а Марк вытирал с нее тряпкой, смоченной скипидаром, пятна жженой умбры и берлинской лазури. Сторма так тряслась, отчаянно сдерживая смех, что серьезно усложнила задачу Марка. Кроме того, от смеха покраснело не только ее лицо, но и прелестная попка, которая светилась таким неземным розовым цветом, что запах скипидара с тех пор действовал на Марка как мощное средство, возбуждающее сладострастие.
Произошел и другой случай, на этот раз жуткий: в коридоре за дверью вдруг послышались тяжелые шаги – там кто-то шел, приближаясь к мастерской, характерной прихрамывающей походкой, которую ни с чем нельзя было спутать. Оба сразу застыли с мгновенно посеревшими лицами; затаив дыхание, они прислушивались к приближению шагов.
Раздался властный стук в дверь; Сторма, испуганная чуть ли не до смерти, уставилась на Марка огромными от ужаса глазами. Он мгновенно взял себя в руки, прекрасно понимая, какая страшная опасность им грозит. Если Шон Кортни увидит, что кто-то, грубо говоря, совокупляется с его обожаемой юной овечкой, он вполне способен убить обоих и себя заодно.
Стук раздался снова, уже нетерпеливый, требовательный, – они как раз спохватились и принялись лихорадочно приводить в порядок одежду. Марк быстро шепнул, что делать, и она храбро, хотя слегка сдавленным и дрожащим голосом, ответила отцу.
– Одну минуту, папочка!
Марк схватил испачканную в краске рабочую блузу и натянул Сторме через голову, потом сунул ей в правую руку кисточку и, сжав ей плечи для поднятия духа, мягко подтолкнул к двери.
Между стенкой и холстом как раз хватало для него места, и он пролез туда. Скорчившись в три погибели, он затаив дыхание слушал, как Сторма щелкнула задвижкой и открыла дверь.
– У тебя теперь новая манера закрываться, мисси? – проворчал Шон, подозрительным взглядом окидывая голую студию. – Вломился без приглашения, да?
– Ну что ты, папа, я тебе всегда рада!
Он вошел в комнату, и Сторма робко двинулась за ним. Шон критическим взглядом окинул картину:
– На этом холме нет никакого дерева.
– Но, папа, это же тебе не фотография. Дерево здесь должно быть. Оно уравновешивает композицию. Неужели не видно?
Как настоящий боец, она успела очухаться, и Марк, сидя в своем убежище, обожал ее в эту минуту.
Марк тоже успел осмелеть настолько, что осторожно выглянул за край холста, и первым делом ему на глаза попались смятые дамские панталоны из тончайшего шелка, обшитые снизу изящным кружевом; они сиротливо лежали на полу как раз в том месте, где совсем недавно их сбросила Сторма.
На лбу у Марка выступила испарина; на голом полу этот прекрасный шелк выглядел так же заметно, как знамя полка во время атаки. Он попытался дотянуться до этой бесстыдно греховной тряпицы, но у него ничего не вышло.
А Сторма повисла на руке отца – возможно, потому, что от страха ее уже не держали ноги, тем более что она видела протянутые из-за холста пальцы Марка, как и тот предмет, к которому тянулась его рука. Ее охватила настоящая паника.
В ответ на вопросы отца она бормотала что-то невнятное и пыталась увести его к двери, но задача оказалась ей не по силам – это было все равно что пытаться развернуть и увести слона от пучка сочной травы. Шон неотвратимо двигался вперед, прямо к холсту, за которым съежился Марк, и, соответственно, к панталончикам Стормы.
Еще шаг – и Шон зацепил шелковую тряпицу носком сапога. Но материал оказался столь тонким и легким, что генерал ничего не заметил; с довольным видом он как ни в чем не бывало захромал себе дальше с экзотическим предметом женского белья на стопе, а двое юных существ, охваченных смиренным ужасом, наблюдали, как панталончики свершают по студии свой кругооборот.
Уже у самой двери Сторма обняла отца за шею и поцеловала, перед этим ухитрившись подцепить панталоны носком своей туфельки, и только тогда бессовестно выставила отца в коридор и захлопнула за ним дверь.
Ослабевшие от страха и смеха, влюбленные приникли друг к другу посреди мастерской, и отрезвевший Марк не сразу обрел дар речи.
– Послушай, – сурово заявил он наконец, – ты хоть понимаешь, что нам нельзя больше так рисковать?
– Слушаюсь, мой повелитель, – покорно отозвалась она, хотя в глазах ее мелькали озорные чертики.
В начале первого ночи Марк проснулся оттого, что в ухо к нему залез чей-то влажный остренький язычок. Он уже собрался заорать от страха, однако маленькая, но сильная ладошка крепко зажала ему рот.
– Ты что, с ума сошла? – прошептал он, когда увидел в свете полной луны, светившей через открытое окно, склонившуюся над ним Сторму.
