Марк Андерс с самого детства не знал, что такое счастье, подлинное счастье. Так человек, не знающий вкуса спиртных напитков, совершенно не готов к их употреблению.
Он впал в состояние эйфории; от восторга у него кружилась голова, и он переживал такие состояния, о существовании которых прежде и не догадывался.
Шон Кортни нанял себе нового секретаря, который взял на себя обязанности Марка. Это был маленький, не по годам облысевший, неулыбчивый человечек, щеголяющий черным лоснящимся пиджачком, старомодными целлулоидными воротничками, зеленым козырьком на голове и нарукавниками. Он не отличался разговорчивостью, ревностно относился к своим обязанностям и оказался чрезвычайно работоспособным; в Лайон-Коп никому и в голову не приходило называть его иначе, чем «мистер Сматерс».
Марку пришлось задержаться еще на месяц, чтобы ввести мистера Сматерса в курс дела, а заодно привести в порядок собственные дела и подготовиться к переезду в Чакас-Гейт.
Поистине нечеловеческая работоспособность мистера Сматерса позволила Марку уже через неделю освободиться от большей части своих прежних обязанностей и свободно упиваться ощущением счастья.
Только теперь, когда оно оказалось у него в руках, Марк по-настоящему понял, какую огромную роль в его жизни играли высокие каменные ворота Чакас-Гейт. Они стали для него основной опорой, столпами его существования, и он уже всей душой стремился туда, где его ждали безмолвие, красота и покой, где можно создать нечто грандиозное, на века.
Марк понимал, что вихрь событий и чувств последних дней отодвинул на задний план поставленную им перед собой задачу: найти могилу своего дедушки Андерса и раскрыть тайну его смерти. Но теперь все в его руках, и жизнь его снова обрела и цель, и смысл.
Все это, однако, являлось лишь основой, фундаментом его счастья, на котором можно возводить на головокружительную, пьянящую высоту прекрасный замок его любви.
Удивительное, невероятное событие, случившееся на заросшей травой площадке ледибургского нагорья, сотворило настоящее чудо.
Любовь, которую он вынашивал втайне от всех, этот холодный и тяжелый камень на сердце, в какое-то непостижимое, волшебное мгновение лопнул, как семя, дал росток и расцвел таким прекрасным, полным сил, ярким цветком, что Марк до сих пор не до конца осмыслил, как это произошло.
Они со Стормой лелеяли его так горячо, с такой нежностью и вместе с тем осторожностью, чтобы ни единая душа не могла догадаться о его существовании. Они тщательно продумывали каждый свой шаг, каждое слово, прибегали к поразительно изощренным хитростям и уловкам, чтобы защитить от других людей свое удивительное сокровище.
В присутствии посторонних они почти не разговаривали, даже не смотрели друг на друга, и сдержанность в отношениях на людях оставалась настолько строгой, что, оставаясь наедине, они тут же жадно бросались друг другу в объятия.
Когда же они были не одни, то думали только о том, как бы поскорее остаться вдвоем.
Они то и дело писали друг другу записочки, исполненные столь горячего чувства, что потом, когда в присутствии Шона и Руфи они под столом передавали их друг другу, бумага обжигала им пальцы. Они придумывали особые, понятные только им условные знаки, находили для встреч укромные уголочки, причем страшно рисковали. Постоянная опасность придавала этому пиршеству любви и счастья особую пикантность и остроту, и это лишь возбуждало их ненасытность.
Поначалу они просто отправлялись верхом куда-нибудь в тихий уголок лесной чащи, обступившей узенькую извилистую тропинку, и последнюю милю скакали галопом. Запыхавшиеся и смеющиеся, прибывали на место и, еще оставаясь в седлах, бросались друг другу в объятия, а бедные лошадки лишь фыркали, переступая с ноги на ногу. В первый раз они так и свалились из седел на ковер из опавших листьев и папоротников, вцепившись друг в друга так, что забыли даже стреножить лошадей. Домой пришлось возвращаться пешком, и путь оказался долгим, особенно если учесть, что всю дорогу они то и дело, хихикая или хохоча, словно пьяные, бросались друг на друга с объятиями и поцелуями.
К счастью, лошади, не добравшись до дому, наткнулись на поле люцерны, иначе их возвращение без всадников встревожило бы конюхов. Тайна влюбленных осталась нераскрытой, но после этого случая приходилось тратить впустую несколько драгоценных секунд на то, чтобы Марк стреножил лошадок.
Однако довольно скоро украденного дневного часика им стало маловато, и они начали встречаться у Стормы в мастерской. Марк потихоньку взбирался на смоковницу и полз по ветке, протянувшейся прямо к окну, заранее открытому Стормой. Когда он делал неверное движение или у него скользила нога, она тихонько ойкала и попискивала от страха или, заметив проходящего мимо слугу, предостерегающе шипела. А когда он перелезал через подоконник, радостно хлопала в ладоши и бросалась ему на шею.
