Он с ужасом понял, что она проделала целое путешествие через весь огромный дом, по коридорам со множеством темных закоулков, по скрипучим лестницам, в кромешной тьме, одетая только в легчайшую пижамку.
– Да, – засмеялась она в ответ, – я сошла с ума, я совершенно обезумела. Если бы ты знал, какое это великолепное, прекрасное, изумительное безумие!
Он еще не совсем проснулся, иначе не задал бы следующего вопроса:
– Что ты здесь делаешь?
– Я пришла тебя изнасиловать и растлить, – ответила она.
И залезла к нему под одеяло.
– У меня ножки замерзли, – объявила Сторма тоном королевы, которая обращается к пажу. – Быстро погрей мне.
– Ради бога, не шуми так, – взмолился он.
В сложившихся обстоятельствах эта просьба могла показаться до нелепости странной, поскольку всего через несколько минут своими криками и стонами оба подняли такой шум, что удивительно, почему не проснулся и не сбежался на него весь дом.
Уже потом, по прошествии довольно долгого времени, она прижалась губами к его уху.
– Вы поразительно талантливый человек, мистер Андерс, – промурлыкала она, как довольная кошка. – Интересно, где это вы научились таким развратным приемчикам?
Она немного помолчала, потом, усмехнувшись, сонным голосом добавила:
– Если признаетесь, возможно, я выцарапаю оба ваших глаза.
– Ты не должна больше сюда приходить.
– Почему? В постели это делать намного лучше.
– А если нас застукает твой отец? Что он со мной сделает?
– Скорей всего, убьет, – утешила она его. – Но какое, черт возьми, это имеет значение?
Отношения с Марком предоставили Сторме еще одно дополнительное благо: она наконец заполучила натурщика для работы. В натурщике художница нуждалась и прежде, но не могла найти в себе мужества попросить отца, чтобы тот подыскал ей такового. Сторма прекрасно знала, какой ответ она получит.
Марк тоже не воспылал энтузиазмом от этой идеи, и Сторма использовала все свое искусство красноречия, включая лесть и нежное воркование, чтобы заставить его спокойно раздеться. Для творческого пленэра она выбрала один из их с Марком тайных уголков в лесу. Марк разделся и застенчиво уселся на поваленный ствол дерева.
– Да расслабься же ты, – умоляла она его. – Думай о чем-нибудь прекрасном.
– Я чувствую себя совершенным идиотом, – протестовал он, сидя в одних полосатых хлопчатобумажных трусах, снять которые, несмотря на ее настойчивые уговоры, он отказался наотрез.
– Все равно там нет ничего такого, что можно было бы изобразить на холсте, – стоял на своем он.
– Да при чем здесь это? Просто ты должен стоять передо мной, как, скажем, древний грек, ведь всякий, кто когда-нибудь видел олимпийского атлета…
– Ну нет, – перебил он ее, – не сниму, и точка.
Она вздохнула, удивляясь упертости этих мужчин, и взялась за краски с холстом.
Постепенно Марк все же расслабился; ему даже стало нравиться телесное ощущение свободы от одежды, ощущение солнечных лучей, ласкающих кожу.
Еще ему очень нравилось смотреть, как Сторма работает – сосредоточенно, слегка хмурясь, с полузакрытыми глазами и задумчиво покусывающими нижнюю губу белыми, как фарфор, зубками. Это походило на некий ритуал; она чуть ли не выплясывала перед холстом, а он смотрел на нее, и у него в голове рисовалась радужная картина будущего: они идут вдвоем, рука об руку, где-то за скалами Чакас-Гейт, по просторам цветущей девственной природы. Будущее перед ними открывается светлое, исполненное счастья, лучезарное, где их ждет совместная работа, много достижений и открытий… Он начал рассказывать ей об этом, старательно облекая мысли в слова. Но Сторма совсем не слышала их. Уши ее оставались глухи, все ее существо обратилось в глаза и руки, она видела лишь цвет и форму, остро реагируя только на свое душевное состояние.
От нее не укрылось, как первоначальная скованность его напряженного тела постепенно сменяется естественной грацией, которую прежде ей еще не удавалось ухватить. Она видела горячее воодушевление в его лице, когда он стал говорить, кивала в ответ, соглашаясь, и негромко бормотала что-то, не желая ненароком помешать ему и испортить, нарушить охватившее его состояние. Пальцы ее торопились уловить это мгновение, все ее существо, вооружившись уловками искусства, сосредоточилось сейчас только на этом; ее тоже охватил душевный подъем, пульсирующий в унисон с его собственным, а возможно, даже сильнее. Казалось, между ними протянулись некие живые связующие нити любви и общей цели… но на самом деле они оставались так же далеки друг от друга, как луна от земли.
– …Осмотрюсь как следует, выберу место, где поставить дом, – говорил он. – На это, правда, понадобится не один месяц, ведь надо прочувствовать там все времена года. Чтобы в сухой сезон всегда была хорошая вода, а в сезон дождей чтобы не затопило. Летом чтобы дул прохладный ветерок с моря, а зимой не было слишком холодно.
– Да-да, – бормотала она в ответ, – это просто чудесно.
Но видела Сторма только его глаза.
«Как же ухватить этот блеск? Вон как они у него сияют», – думала она, добавляя немного синего в белую краску, чтобы добиться нужного тона.
