Почти два часа Марк разыскивал место, где он убил человека, и узнал его наконец по сухому дереву с искривленными, словно артритные пальцы, ветками. Почва здесь оказалась ниже, чем он себе представлял, и была промыта половодьем; трава прижата к земле, словно напомаженные бриллиантином причесанные волосы. Кое-какие слабо укоренившиеся деревья поток вырвал с корнем и унес, а на нижних ветвях деревьев покрупнее, покрепче сидящих в земле, налипли наносы, обозначив уровень паводковой воды.
Марк поискал хоть какие-нибудь приметы произошедшей здесь схватки, но не нашел ничего: ни мертвого тела, ни брошенной винтовки, будто тут ничего такого никогда и не происходило… Он даже усомнился на миг, не приснилось ли ему все это, но, сунув руку под рубаху, нащупал на груди болезненный синяк.
Марк исследовал местность, недавно скрытую под водой, на полмили вниз по течению, следуя в направлении примятых потоком трав. Увидев сидящих на деревьях и громко пререкающихся в кустах стервятников, он поспешил вперед, но обнаружил только мертвого детеныша носорога, который, видно, не справился с мощным потоком и утонул, а сейчас уже начал разлагаться.
Марк пошел обратно к сухому дереву и сел, чтобы выкурить последнюю сигарету, оставшуюся в жестянке с черной кошкой на крышке. Докурил до половины, наслаждаясь каждой затяжкой. И, загасив окурок, бережно уложил его обратно в жестянку.
Он уже собирался встать, как вдруг что-то блеснуло на солнце у его ног, и он стал ковырять пальцем еще влажную землю.
Это оказалась медная гильза; Марк понюхал ее – она сохранила слабый запах сгоревшего пороха. На торце мелкими буковками было выдавлено: «Маузерные заводы. 9 мм». Он задумчиво повертел гильзу в пальцах.
Правильнее всего было бы сообщить обо всем, что случилось, в ближайший полицейский участок, но он уже дважды убеждался: глупо, если не безрассудно привлекать к себе внимание, пока безжалостный враг исподтишка ведет за ним охоту.
Марк встал и двинулся вниз по пологому склону к болотам. Секунду еще разглядывал гильзу, а потом зашвырнул ее далеко в темную воду болотного озерца.
Он вернулся в пещеру. Пристраивая на спину ранец, он опустился на колени, чтобы ловчее подтянуть ремни. А уже направившись к выходу, на остывшем пепле костра вдруг увидел отпечатки босых ног. Он сразу узнал эти широкие ступни.
Повинуясь внезапному порыву, Марк снял с ремня охотничий нож в ножнах и аккуратно положил его на самом виду у стены, чтобы не оставалось никаких сомнений: нож не забыт случайно, а оставлен как дар таинственному спасителю. Потом, взяв из погасшего костра уголек, начертал на стене сверху два древних знака – эти символы, как объяснил ему некогда старик Дэвид, означают: «Смиренный раб преподносит в дар». Он надеялся, что браконьер Пунгуш вернется в эту пещеру, поймет этот символ и примет его дар.
На склоне южной оконечности Чакас-Гейт Марк снова остановился. Обернулся и, глядя на бескрайние просторы девственной природы, негромко произнес одну фразу; если дед его слушает – обязательно услышит, как бы тихо он ни говорил. Все, что он узнал и испытал здесь, лишь укрепило его решимость докопаться до истины и разгадать тайну смерти деда, найти ответы на все волнующие вопросы.
– Настанет день, и я снова приду сюда, – сказал он.
Марк повернулся и двинулся на юг, шагая все шире, и наконец перешел на аллюр, или бег трусцой, который зулусы называют
Костюм сидел на нем непривычно, стесняя движения. Накрахмаленный воротничок на шее казался рабским ошейником, тротуар – твердым и неподатливым для обычной его походки; звон трамваев, гудки, грохот и лязг вагонов и рокот автомобилей казались оглушительными после глубокой тишины буша. И все-таки ощущалась некая возбуждающая приподнятость в вечно куда-то торопящихся толпах этих шумных, оживленных, пестро одетых людей.
