И тут неуверенность бородатого охотника рассеялась – в первую секунду он даже не поверил своей удаче. Он уже собрался готовиться к долгой и опасной дуэли, как вдруг его противник вышел из-за искривленного сухого ствола на открытое место – это был какой-то ребяческий, до нелепости глупый, самоубийственный шаг, такой бесхитростный, что Хобдей даже поначалу заподозрил какую-то ловушку.
Молодой человек постоял немного над телом убитого им человека. Даже с такой дистанции было видно, что он как будто покачивается, лицо его в слабом сереньком свете казалось бледным, но вот защитный цвет рубашки ясно различался на фоне реки, отражающей серое небо.
Ситуация для выстрела выглядела идеальной, дистанция – всего каких-нибудь сто пятьдесят ярдов. Хобдей мгновенно поймал на мушку его грудь, целя в самую середину, и как можно более мягко нажал на спусковой крючок, не сомневаясь, что пуля попадет в самое сердце. Приклад винтовки отдачей толкнул в плечо, хрустящий треск «маузера» больно отозвался в барабанных перепонках. Ударом пули мальчишку отбросило назад – слышно было, как она с коротким глухим шлепком вошла в его тело.
А Марк выстрела и не слышал, пуля прилетела быстрее звука. Он почувствовал только мощный удар в верхнюю часть туловища, и его швырнуло назад с такой силой, что он задохнулся.
За его спиной открылся обрыв: Марку показалось, что он падает в какой-то черный водоворот, и на какую-то долю секунды он решил, что погиб.
Он стремительно погрузился в крутящийся поток, мутный и студеный, река подхватила его и снова как будто вытолкнула обратно из черного омута. Хотя вода накрыла его с головой, у него нашлись силы оттолкнуться ногами от илистого дна. Голова его пробила водную поверхность, воспаленными, раздавленными легкими он глотнул свежего воздуха, и вдруг до него дошло, что в руках он все еще держит винтовку.
Деревянный приклад винтовки оказался прямо на уровне глаз, и Марк увидел, куда попала пуля, выпущенная из «маузера» и расплющившаяся о механизм затвора.
Пуля превратилась в бесформенную лепешку, как шарик влажной глины, врезавшийся в кирпичную стену. Винтовка остановила ее смертоносный полет, но огромная сила удара вдавила винтовку ему в грудь, вытеснив воздух из легких и сбросив его с берега в реку.
С огромным облегчением Марк отпустил винтовку, и она упала на илистое дно, а его понесло в крутящийся кошмар малярии, дождя и бурлящей мутной воды. Перед тем как он окончательно потерял сознание, в голове его мелькнула мысль о странном парадоксе ситуации: спасшись от смертельного выстрела, он тут же утонул, как никому не нужный котенок.
Вода хлынула ему в рот, в легкие, и он канул в небытие.
Никакой другой ужас не может сравниться с приступами малярийной лихорадки, когда сознание подвергается жутким мучениям в бесконечных кошмарах, от которых никак не избавиться, – невозможно с облегчением проснуться в холодном поту и понять, что это всего лишь страшный сон.
Кошмары малярии – это совсем не то, что сны, порожденные мозгом здорового человека. Они неотступны и неумолимы и вдобавок осложнены постоянной мучительной жаждой. Жажда возникает в результате борьбы организма с болезнью, когда в ее жаркой топке сжигается энергия человека и испаряется влага из его тела. Приступы болезни, состоящие в чередовании постоянных известных ее стадий, не менее ужасны. Приступ начинается с ощущения во всем теле ледяного холода, затем наступает нестерпимая горячка, во время которой температура тела подскакивает так высоко, что это может нанести вред головному мозгу. Эта стадия сопровождается обильным потоотделением: из каждой поры в теле жертвы болезни истекает влага, иссушая организм и не оставляя человеку сил даже поднять голову или руку; он лежит пластом и ждет, когда начнется следующий цикл, очередной приступ ледяного озноба.
У Марка случались и относительно ясные просветы между периодами жара, холода и необъяснимого страха. Однажды, когда жажда так измучила и иссушила его, что каждая клеточка тела, казалось, вопила о влаге, горло и рот пересохли, а язык распух, ему показалось, что чьи-то сильные прохладные руки подняли его голову и горькая жидкость – очень горькая, зато изумительно прохладная – хлынула ему в рот и, как мед, побежала по горлу. Так произошло и в другой раз, когда ему было нестерпимо холодно и он отчаянно кутался в свое серое шерстяное одеяло, чувствуя его знакомый и столь приятный запах – запах костра и сигаретного дыма, запах его собственного тела. В такие минуты просветления Марк слышал шум дождя и треск грома, хотя сам оставался сухим; потом все звуки исчезали, и он снова погружался в кошмар лихорадки.
Он знал, что прошло трое суток, семьдесят два часа после первого леденящего натиска болезни, когда он снова очнулся и пришел в полное сознание. Стадии малярии столь предсказуемы, что он определял их с точностью в несколько часов.
