Гейдрих!… Я очень надеюсь, что этот человек, когда планировал уничтожение евреев по всей Европе, даже не осознавал масштабов порождаемого зла. А если осознавал, то вряд ли его можно после этого называть человеком. Безжалостное животное. Безжалостное кровожадное животное. Именно так.
Когда в Варшаве началась операция «Рейнхард», названная в его честь, этот негодяй уже два месяца как лежал в могиле, застреленный бойцами сопротивления в Праге. Но дело, начатое им, продолжало жить еще два года, разносясь ночами хрипом забиваемых на смерть евреев во всех городах восточной Европы.
Впрочем, даже сейчас я не беру на себя смелость судить всех этих людей, а тогда я был совсем наивным и глупым мальчишкой. Мир для меня был прост и понятен: он делился на черное и белое. Были люди, которые по неизвестной мне причине хотели меня убить. Их стоило опасаться. И были те, кто меня любил и заботился. Их следовало слушать и слушаться. Все, происходящее за окнами квартиры, для меня было увлекательным приключением, в которое тянуло окунуться с головой. Но в жизни каждого ребенка той эпохи обязательно происходило событие, которое навсегда убивало детство, раскрывая глаза на взрослую жестокую действительность. И я не стал исключением.
V
Варшава в сорок втором была уродлива. Безобразная архитектура после бомбежек зияла глубокими шрамами от воронок. Ровные коробки домов через несколько метров внезапно превращались в обглоданных угловатых монстров с обугленными окнами-глазницами. Город изменился до неузнаваемости. Там, где раньше бурлила жизнь, теперь царила тишина посреди руин и кучи хлама. Скверы опустели из-за наплыва голодных собак-людоедов, а на центральных проспектах слонялись военные, в любой момент останавливающие прохожих для проверки документов. Их боялись. Потому прогулка была спешной и нервной, а жители города затравленно озирались по сторонам и торопились покинуть тротуар, по которому вальяжно шествовал вооруженный патруль.
Со сменой городского облика в народе менялись и названия улиц. Так появилась «Улица динозавров». В потемках, при свете луны разорванные на части стены зданий отбрасывали тени, похожие на древних вымерших исполинов. «Детская улица» была названа так в честь дружелюбного ефрейтора Ганса, который танцевал, играя на губной гармошке. Он развлекал местных детишек. В мирное время Ганс был воспитателем в детском саду и несмотря на ужасы войны, частью которой он стал, этот добродушный человек сохранил добро в своем сердце и делился им с окружающими. Позже его отправят на восточный фронт, и Ганс навсегда растворится в многочисленной серости солдатских лиц. Дети, пришедшие на представление доброго ефрейтора, узнают о его переводе по пулеметной очереди, которой разорвет их тела безумный австрийский капрал. Улицу не переименуют, она так и останется «детской». Но это было не единственное место, где стреляли по людям.
Одну из улиц города так и называли – «Тир». Она была длинной и прямой. Здесь не было перекрестков, лишь узкие проулки вели в крохотные дворики, скрывающие быт жильцов. Стены здешних домов когда-то смотрели на людей чистыми окнами и выглаженными шторами, изящными коваными перилами балконов и черепицей, отбрасывающей в солнечную погоду узорчатую тень на мощеный променад. Раньше по этой гладкой брусчатке расхаживали элегантные паны, выстукивая тростью небрежный ритм и держа под руку благоухающих паночек, ловящих восхищенные взгляды своими белозубыми улыбками. Улица жила неспешно и тоже улыбалась. Даже речи в ее фасадах были неспешными, добрыми и веселыми. Под окнами домов висели горшки с цветами, которые остригали и щедро поливали заботливые домохозяйки. Благодарные цветы радовали глаз прохожих и разносили аромат по всей улице.
Мне довелось побывать там дважды.
В первый раз – еще до войны, с родителями. Мы спешно прошли, озираясь на богато одетую публику, чувствуя себя белыми воронами. Меня не покидало чувство, будто в любой момент кто-нибудь из них остановится, смерит нас высокомерным взглядом, сморщится от нашей бедноты и бесцеремонно, настойчиво погонит нас прочь, чтобы вонь заводской гари и кислой капусты, исторгаемая нашей тусклой одеждой, не портила пестрых красок и цветочных запахов. Я жался к матери, вглядываясь в довольные лица прохожих, готовый в любой момент бежать, гонимый проклятиями досточтимой публики. Мы были чужаками на этом празднике жизни. Но к моему удивлению прохожие были дружелюбны к нам. Джентльмены почтенно снимали шляпы перед мамой, а дамы слегка кивали. Удивленные родители кивали в ответ, но смущенно и весьма неумело. Продавец фруктовой лавки угостил меня вишневым леденцом. Это был самый вкусный и сладкий леденец в моей жизни.