С началом войны эта улица опустела. Ее краски потускнели, и она в одночасье превратилась в серый мрачный городской ландшафт, изуродованный горой кирпичных обломков, заваливших дорогу после попадания в одно из зданий немецкой авиабомбы. А когда войска захватчиков вошли в город, в начале этой улицы появился блокпост с пружинами колючей проволоки и броневиком, из башни которого зловеще торчал пулемет прямо в направлении длинной пешеходной дороги. Скучающие часовые, чтобы развлечь себя, начали стрелять сначала в собак, потом под ноги или поверх голов редких прохожих, а позже и в самих людей. Каждое попадание вызывало у них веселье. Если зазевавшемуся человеку не посчастливилось быть раненым, то жестокая игра превращалась в настоящее издевательство. Солдаты делали ставки и по очереди стреляли в назначенную часть тела стонущего, ползущего в укрытие бедняги.
Но улица не пустела. Через нее пролегал самый короткий путь на север города к мосту Шленско-Домбровский. Горожане, работающие на севере, каждое утро спешили вдоль забора гетто, чтобы пересечь «Тир» и раствориться в Саксонском саду. С шести до восьми утра милосердные часовые сменялись, завтракали и предоставляли время родственникам застреленных забрать тела с мостовой. После восьми опоздавшим приходилось добираться по делам через центральную улицу с множеством придирчивых патрулей, злых собак и проверкой документов через каждые сто метров, что неминуемо могло привести к опозданию, а если не повезет и подлинность документов вызовет подозрение, то и вовсе к аресту до выяснения личности. Вот и бежали несчастные под градом пуль, рискуя жизнью, чтобы голодная семья не лишилась последнего куска хлеба, выдаваемого по карточкам раз в неделю за тяжелый двенадцатичасовой рабочий день. А вечером этой же дорогой уставшие люди спешили домой, с трудом волоча ноги. Поэтому солдатам скучать не приходилось, ежеминутно стреляя по бегущим в разные стороны целям.
В числе многих часто перебегал эту улицу и Януш. Любезно выпроводив последних загулявших до рассвета клиентов, он сначала помогал официантам прибраться в зале и старательно протирал свой рояль от липких разводов и жирных следов благодарных и проникшихся сильной любовью к музыканту офицеров. Ровно в семь утра со свертком в руках он выглядывал из-за угла дома на блокпост. В это время часовые закуривали сигареты и лениво попивали горячий кофе, развалившись на мешках с песком. Аккуратно переступая через грязь и перепрыгивая лужи, Януш пересекал мостовую и спешил к нам домой. Но, дойдя до дома, он еще пятнадцать минут стоял у подъезда. Именно столько времени занимала дорога из кабаре по относительно безопасному обходному пути. Януш не хотел, чтобы Клара беспокоилась за него, и всегда говорил, что обходит «Тир» стороной. Но беспокойная Клара с облегчением выдыхала, лишь когда муж переступал порог дома. В этот момент она бросала мимолетный взгляд на висящие на стене часы, убедившись, что Януш не подвергал себя бессмысленной, на ее взгляд, опасности. Но старик всегда рисковал своей жизнью ради нас. В бумажном свертке, с которым он спешил домой, была еда, кормившая нашу огромную для того времени семью целый день. И лишь хваленая немецкая педантичность в тот момент сохраняла ему жизнь.
Но ситуация на восточном фронте ухудшалась. Бронетранспортер на блокпосте сменил мотоцикл с коляской, а чуть позже пулемет с мотоцикла перекочевал на мешки с песком. Часовые стали агрессивнее. Прежняя вальяжность сменилась нервозностью. А в 1943 году, весной их и вовсе сменили румыны, которые переняли традиции «Тира», но позабыли про режим тишины и немецкую педантичность, без разбора паля по людям круглые сутки.
Сырым мартом 1943 года мне и пришлось посетить эту улицу второй раз.
Утром я ощутил, как теплая рука Клары нежно гладит мою голову. Я открыл глаза и улыбнулся.
– Мне нужна твоя помощь, – прошептала она.
Я поднялся и, наскоро умывшись, оделся. Я был взволнован: впервые за долгое время я выходил наружу. Впервые мой взор не будет ограничен оконным проемом. Мы спускались по лестнице, Клара шла первой. Каждый шаг ей давался с трудом. Она крепко держалась за перила дрожащей рукой. Мне показалось, что со вчерашнего дня она вдруг резко постарела на несколько лет. И я всем сердцем надеялся, что это мне лишь кажется.
Когда мы вышли из подъезда, яркий дневной свет ослепил меня, несмотря на низкие серые тучи, нависшие над городом. У входа переминался с ноги на ногу солдат в мокрых истоптанных сапогах и длинной шинели, полы которой были запачканы грязью. За спиной у него висела старая потертая винтовка. Заметив нас, солдат выпрямился, а его рука поползла к голове, чтобы отдать честь, но одумавшись, он вцепился в ремень оружия и ограничился виноватым кивком. Будто не замечая военного, Клара, взяв меня за руку, прошла мимо. Солдат угрюмо проследовал за нами.
Он лежал на мокрой брусчатке лицом вниз.