Кошмарный сорок пятый, в котором дурно пахнущий, пьяный освободитель мог снасильничать любую, остался позади.
Теперь, после столь длительного ужаса, напомаженные немки без страха выходили на улицу, надев самый красивый наряд. Игриво перепрыгивая через обломки разрушенных зданий в сопровождении не таких уж и диких военных, с корявым акцентом они напевали «Катюшу»47 и повально учили английский и русский.
Я прохаживался вдоль руин, которые только начали приводить в порядок, но строители будто игнорировали центр города, где громоздился покалеченный Рейхстаг, исписанный именами, датами и бранными, богатыми на разнообразие словами. На опаленном скелете купола развивалось огромное алое полотно. А площадь перед зданием была полна людьми, пришедшими взглянуть на символ павшего нацизма и с радостью позирующими для памятного фото перед объективами камер.
Не убирали с улиц и подбитые вражеские танки. Местная детвора с удовольствием прыгала по опаленной броне и резвилась на башне, еще совсем недавно наводившей ужас смертоносной машины.
Но город продолжал возрождаться. Пусть с окраин, но постепенно кварталы обретали мирный вид. Кое-где даже штукатурили отверстия от пуль и снарядов. В парках можно было заметить лебедей и уток, а на лавочках – степенных и умиротворенных стариков, разбрасывающих скудные крохи дефицитного хлеба.
Посреди этого мира с военным привкусом бродил я и возвращался домой перед ужином, чтобы встретить посыльного с продуктовой корзиной. Вместо молодого солдатика еду стал приносить крепкого вида офицер младшего чина. Он был дружелюбен и всегда старался завести беседу, расспросить об отце, полюбопытствовать о моем настроении и краем глаза скользнуть в приоткрытую дверь.
А вскоре в соседнюю квартиру заселился новый постоялец.
Он вонял водкой и чесноком и был совершенно неопрятен на вид. Расхаживал по дому в одних трусах и майке с накинутым поверх офицерским кителем советских танковых войск, громко бранился, выпячивал невоспитанность и водил к себе вульгарного вида девиц, с которыми куролесил до утра под хриплые песни Утесова и Шульженко48 из граммофона.
Но что мне эти глухие звуки веселья за стеной, если я умудрялся выспаться под взрывы бомб и вой сирены?
Но равно как канонаде не удавалось наполнить беспокойством мой сон, также я оказался слишком чувствителен к малейшим шорохам.
Потому, когда в замке повернулся ключ, сон покинул меня в одночасье. Но я не запаниковал и не взволновался, так как шаги, те самые, что отпечатались в моей памяти со времен варшавского подвала, принадлежали отцу. Он всегда ходил одинаково. Короткой, аккуратной поступью, с пятки на носок, немного шаркая левой ногой.
В ту ночь он не разувался, оглушая просторные комнаты цокотом каблуков.
Присев на край моей кровати, он долгое время не решался тревожить меня, но я сам открыл глаза.
– Собирайся, – прошептал он. – Нам нужно бежать.
Я лишь накинул штаны и рубашку, пока он шелестел в кромешной тьме бумагами и стучал шкафами в соседней комнате.
С одним чемоданом мы запрыгнули в машину и долго ехали по темным улицам, петляли в проулках и пару раз останавливались в тупиках, погасив фары. Все это время отец затравленно озирался и крепко сжимал руль. А на его коленях лежал автомат. Преодолев несколько блокпостов, мы наконец выбрались из города. Тогда-то он и расслабился. Кинул оружие на заднее сиденье и уже не так часто смотрел в зеркала.
Мы ехали всю ночь. Останавливались только чтобы заправить машину из канистр, которыми был забит весь багажник, и размять затекшие конечности. После каждой такой остановки в салоне жутко воняло бензином, отчего кружилась голова. Под утро я заснул, а когда проснулся, мы стояли у полосатого шлагбаума. Советские пограничники внимательно и долго изучали наши документы, близоруко вглядываясь в оттиски печатей и сверяя фотографии в паспортах. Ближе к обеду шлагбаум был поднят, и через десяток метров нас встречали солдаты уже в иной форме, а над ними развивался не красный стяг, а звездно-полосатый.
Когда граница осталась позади, мы свернули в небольшой пролесок, где нас ждала другая машина, на этот раз, с водителем. Заспанный, небритый немец был очень рад встретить отца. Судя по чернеющим на земле углям, толстому слою золы и его помятому виду, прождал он нас не один день.
Мы сели на заднее сиденье, и только тогда отец обнял меня. Сжал со всей силы, как обычно это делал. Автомобиль, шурша колесами по земле, выбрался на ровную гладкую пустую трассу и направился к швейцарской границе.
По пути мы проезжали несколько городов. Крупных и не очень. Совершенно нетронутых войной и начисто стертых с лица земли бомбами.