— Скажи мне, негодный, хитрый мальчишка: почему ругаешься?
— Мамочка, мы няньку нашли. Ой, толстая! Звать тетя Дуся. Это она ругается. Она вредно влияет. Даже папа боится. Он с работы раньше ушел, чтоб взять меня. Мы ходили телеграмму писать дедушке в Курск: приезжай, деда, тут много цветков для пчел. Деда приедет, и я буду у него исправляться.
Выпалив все, Семушка присел. Сапоги у матери в глине, пыли. Прочертил пальцем бороздки и, подняв голову, сощурился, будто в глаза било солнце:
— Мамочка, а гвоздики уже не кыляются?
«Какие еще гвоздики?!» — в сердцах подумала Евланьюшка. И принялась за мужа:
— Когда же ты за ум возьмешься? Ну ничегошеньки не можешь. Даже приличную няньку найти для сына. А я занята: выборная должность… Ответственность… Изучить людей, создать ансамбль — это просто? Завод строить — просто?
Она помолчала, чтобы дать ему, беспечному, возможность осознать, какую ношу жизнь взвалила на нее. И тропка не топтана.
— Не смей меня отвлекать! Тебе-то совсем некуда торопиться. Вышел он уже на работу! Глядите… Стишки писать? Пыжовым-то не подписывайся, чтоб за твою глупость надо мной не смеялись.
— Ты и с людьми так будешь говорить? Не вникнув в суть, сразу: а, вы ничегошеньки не можете! Много думаешь о себе. А пойди-ка найди хорошую бабку! Я погляжу. Они на вес золота, дорогуша. Некоторые по десять детей принимают.
Звякнула входная дверь. Семушка сорвался — и в коридор. Скоро оттуда донесся его торопливый, звонкий голос:
— Дядя Форель! Она папаньку ругает. Говорит, люблю и хочу помереть. А папка сердится: тебя в больницу, что ли, увезти?
Хазаров улыбался:
— Вот я и в курсе! Вы ели, петухи? Или о бренном теле не думаете? А я хочу есть. Семушка, скажи-ка по-немецки «есть». И открывай краны. Я хочу помыться. Как по-немецки: я хочу помыться? Не забыл, молодец.
Евланьюшка, отправляясь на кухню, подумала с возмущением: «Когда ж ты, чертов негр, перестанешь прятаться за свою улыбку?»
Промокая поправленную строчку, Григорий вздохнул удовлетворенно: смело пишут ребята! Дельно. Сотни объектов заложили, а растворный узел — один, а бетонный заводик — один. Простаивают люди. Вчера за весь день ни кубометра не уложили бригады «Коксостроя» и «Домностроя». Григорий подчеркнул: «Можно ли с такой маломощной базой возводить металлургический гигант? Не пора ли обратить серьезное внимание на тылы стройки?»
Прошел к редактору.
— У меня срочный материал, — сказал ему.
Редактор, седенький старичок, не отрываясь от бумаг, пропел ласково:
— По-оздно, Гришенька-а…
Григорий присел рядом:
— Может, снять что?
Старичок нехотя взял статью. Пробежал быстрыми острыми глазами по строчкам.
— Ого, ты с ходу рвешься в бой?! Похвально. Промбаза у нас в самом деле прескверная. Поставлю! А ты не жди. Говорю: поставлю. И отправляйся, батенька, домой. Пора, давно уже пора.
Домой… Григорий усмехнулся невесело: конечно, домой надо. Хотя бы взять Семушку у няньки. Но только спустился с крыльца, только глянул на чернеющие вдали дома города, как душу словно парализовало. Он сел на корявый чурбачок-окомелок: господи, что со мной?
Редакция помещалась в старом, меченном пулями, вагоне. По узкой гравийной ленточке его задвинули в заросли болотца. С латаных боков кричали лозунги гражданской войны: «Даешь Вла..восток!», «Смер… белой неч..ти!» По сторонам буйно цвела калина, словно предчувствуя, что близок конец: раскорчуют, засыплют болотце. Как из-под земли, доносился безнадежно-слабый голосок пичужки: «Пи-ить, пи-ить».
Долго сидел Григорий в дремотном оцепененье. На пищеблоках отстучали в рельсы: прибыл ужин для второй смены строителей.
— Гриша, иди, повечеряй с нами, — высунувшись в окно, позвал редактор. Он с внуком, превосходным фотографом, жил прямо в вагоне.
— Спасибо, пойду я домой, — ответил Григорий, подымаясь. И слукавил: — Хорошо тут. Прямо курорт.
— Но комарье одолевает. Вечером нет спасенья. — В вагоне зазвонил телефон. Редактор взял трубку. — Ах, это вы, Рафаэль Иванович? Благодарствую. Самочувствие вполне терпимое. Пыжов? Здесь. Я приглашу. — И закричал, опять высунувшись: — Григорий! Секретарь парткома просит.
Хазаров разыскивал Еву. И Пыжов подумал недовольно: «Потерялись…»
— Она вчера наломала дров. Не слыхал? Явилась на бетонный завод, выставила комсомольский пост и заявила: Хазаров приказал отпускать бетон лишь нам, на ударный объект, так что никому ни куба! И вот один «Строймартен» работал, а остальные управления стояли. Партизанщина! Я, слушай, возмущен до предела.
Утром, хвастаясь, Евланьюшка сказала Григорию: «Мы вчера рекордец поставили. Нагорит мне, да ничего… Умру на объекте, а нос утрем всем — цех пустим первыми».
— Может, она дома? Прячется?..
— Отправлял машину — нет.
— Но в управлении-то показывалась?
— Да в том и дело, что не видели ее. Ищи, Гриша. Ищи.
Куда ж она пропала? Не иголка. Няня ей не нравится, так, может, другую ищет? Или… Смерти ей, дуре, хотелось. Где-нибудь уже стынет…
