Вспомнились недавние события. В реке нашли мешок. Вытащили, развязали, а в нем труп девушки. Опознали — комсомолка из «Домностроя». Бригадира Петра Остроумова убили прямо дома. Жену и дочку, дитя еще, снасильничали. Приходят лихие люди из старой крепости. Раньше ими верховодил некий Курилка, но его прибрали к рукам. А теперь вроде бы объявился Черный Кот, сын алтайского кулака. По слухам, тоже обосновался в крепости. И не зря: присмотру за ней нет — люди заняты заводом! — схоронок много, а, главное, рядом, в трех-четырех верстах, большое поселенье высланных кулаков. Видно, надеялся Кот сколотить крепкую банду, завязать тайные связи. Курилка тоже на это надеялся, да обманулся: изменился кулак. Время отчаянья, когда он, бессильный в своей злобе, хватался за ружье, минуло. Поутих кулак. Не пер на власть ни тайно, ни тем более явно. Убедился: власть прочная и… клеймо на них не ставит, дорогу для жизни не запирает. Не теряй только голову. Кулак учил детей, живя их будущим; тащил со стройки все, что плохо лежит, и строился. Пятистенные дома, крытые тесом, с просторными светлыми верандами, теплыми подвалами, росли в заречье, как грибы.
Перерожденье, успешное вживанье в новую жизнь бесило и Курилку, и Черного Кота. Потому так жестоко — для острастки другим! — и расправились бандиты с Остроумовым, тоже сыном кулака.
Голова кругом шла у Григория: могла и Евланьюшка попасться. Смазлива, поет. Что стоит пьяным бездельникам сцапать ее для своей потешки?
Семушкина нянька подогрела эти мысли:
— Ешкина кобыла! Женка потерялася, а он раздумствоват. Ступай, не медля, в крепость. Она тама. Да с милицией ступай. Одного прибьют. А за Семушкой я погляжу.
Как бездомный, Григорий обошел еще «табор». Так, на всякий случай. Для успокоенья совести. Гасли костры. Бабы гремели посудой — накормили, насытили семьи. Григорий почувствовал: голоден, как волк. Но тут же забыл об этом, заметив: люди вроде б глядят на него с сожаленьем. Замолкают. Будто знают что-то, да скрывают.
— Пи-ить, пи-ить, — и здесь жалобно молила неведомая птаха. Ее писк очень неприятно отзывался в душе Григория. Казалось, замученная Евланьюшка взывает к нему.
И направился Пыжов к болоту: где как не здесь, среди низкорослых деревьев, вихлеватых густых кустарников, топи, фырчащей, взбулькивающей, и расстаться с жизнью?
Тропка тянулась обочь высокой насыпи галечника. Григорий приглядывался к каждой кочке. От насыпи, крадучись, ползла уродливая тень. Жарки, попадая в ее зону, блекли. Незабудки терялись совсем. С каждой минутой тень становилась темнее, точно злилась, что не может объять и макушки деревьев, освещаемые лучами затухающего солнца. Вдруг Пыжову показалось, что за ближайшим кустом ракитника кто-то лежит. Да, лежит. Вроде б в сером. Ева? Григорий остановился, чувствуя, что его колотит дрожь. Подождав с минуту, шагнул раз, другой. Осторожно, будто подбирался к задремавшей птице. И вот сорвался, побежал: у куста в воде мокли два снопа конопли. Григорий сплюнул в сердцах. Достал из кармана портсигар и закурил.
Он дошел до вокзала еще засветло. Вытер рукавом взмокший лоб и посмотрел в сторону крепости. Красное вечернее солнце скупо отражалось от золотых маковок церкви. Стены уже потеряли цвет — тени окутали их. Крепость казалась сейчас маленькой и далекой.
— Там, никак, костер горит? — немолодой мужчина в замасленной рабочей куртке встал рядом с Григорием. — Видите дымок? Я слыхал, в крепости прячется с шайкой Черный Кот. Неужели правда?
Григорий тоже увидел дымок. Он поднимался тонкой струйкой чуть в стороне от церкви. Сразу представилось, что у костра бандиты измываются над женой, а он вот стоит и поглядывает со стороны, от страха душа зашлась.
— Не желаешь со мной? Проверить, — сказал Григорий мужчине. И кивнул в сторону крепости.
— Заманиваешь? Тоже кулак, что ль? По роже-то видно. Бородкой прикрылся… Дурачки вывелись, так некого заманить? Знай — и дружкам передай тоже! — сколько ни бегаете, а не схоронят вас никакие леса: найдем и расколотим.
Григорий не обиделся на такие слова, он словно и не слышал их. Помолчав, сказал задумчиво, мягко:
— А я пойду. Мне надо идти, — и, вынув из земли штырь — что-то тут распланировали строить, — отправился к болоту. — А я пойду. У меня к тем котам дело есть…
Домой Григорий вернулся глубокой ночью. Где же ключи? Ни ключей, ни карманов нет. Боднул головой дверь, затарабанил обоими кулаками: эй, Евланья! Семен! Хазаров! Открывайте. Я пришел. Еще толкнулся — крепко спят, не добудишься!
— Эй вы, засони!
Дверь открыла Евланьюшка. Она была в черной ночной рубашке, отороченной кружевами. И двоилась в глазах, как волшебница.
— Дама пик?! Прочь. Я ищу жену. А может, ты гадать умеешь? Погадай: где моя Ева?
Он протянул руку — Евланьюшка отступила: рука, рубашка, брюки — с головы до пят Григорий был в грязи. Даже волосы покрылись коркой.
— Я — Ева! Я! Гриша…
— Ты — дама пик! Помолчи!
— Набрался, не видишь… Я — Евланьюшка.
