Он, покачиваясь, посмотрел-посмотрел: верно ли, что она Евланьюшка? — и узнал. Она! Заплакал, не то радуясь, не то печалясь. Растопырив руки, желая обнять ее, двинулся навстречу:
— Я искал тебя, Ева… А в крепости… в-восемь бандитов. Свадьба у них. Кот женится. Тебя… меня то есть, говорят, не убьем: покойник в день свадьбы — быть несчастью. Но если, говорят, пикнешь, м-мы найдем тебя завсегда… Ева… Ох, тяжело мне!
— Придумываешь! Бандиты, кот…
Евланьюшка отступала, заслонившись рукой. Красивое личико исказила гримаса отвращенья. Но Григорий, не замечая этого, приближался.
— Я искал тебя… Искал, — повторял он. Поймал жену за руку. Принялся целовать. Рука была мягкая, гладкая, горячая. Живая рука живой Евланьюшки. Но внутри напряженная. И нервно вздрагивала, когда Григорий прикасался губами.
— Ты испачкал меня. Посмотри же, — рвалась Евланьюшка. Оттолкнула мужа: — Тебе бы… со свиньей обниматься.
Григорий, покачиваясь, опалил ее безумным взглядом, в котором смешались боль, дурманящая ревность и несносная тоска — все то, что копилось не один день, что мучило, пока разыскивал ее. Охнул он, будто хотел выдохнуть всю эту давящую накипь. Да не получилось. И Григорий влепил жене пощечину. Евланьюшка вскрикнула, не столь от боли, сколь от неожиданности. Глаза сузились, дыханье зашлось. Она угрожающе прошептала:
— Не прощу этого… Никогда!
А душу его жгло и щемило. Он замахнулся еще, но Евланьюшка побежала, крича:
— Рафаэль! Рафаэль!
Григорий, проводив ее унылым взглядом, покачался, размазывая слезы по щекам.
— Нет, ты — дама пик! — и рухнул на пол. Знать, больно ушибся: когда подошел Хазаров, он лежал без движенья, разбросив руки и вперившись в потолок мутными глазами.
— Ты чего, Аника-воин? — сказал Хазаров. Григорий даже не попытался подняться. Проговорил, как смертельно раненный, в полубреду:
— Бей меня… Я, пожалуй, сволочь: давно бы следовало уйти… не мучить вас… да вот — не получается, Раф… Прости!
— Ты о чем? Ну-ка яснее!
— Я тебе, Раф, хотел сказать… что-то важное. Ева — праматерь человеческая, беда наша, грех неизбывный — перебила. Ох, я ж по болоту бежал, чтоб сказать… Пьян, пьян я. Слышишь, Раф, птичка жалобится: пи-ить, пи-ить? Прогони ее. Она мне душу щепляет. Да, вспомнил! Грозились — Черный Кот и иже с ним — петуха красного пустить на стройке. Свадебное развлеченье… Ты понял, Раф?
Хазаров склонился над ним:
— Что, что?!
— Скорее! Они сожгут… Я слышал: поиграем сегодня огоньком! Я был в крепости… Искал Еву. Скорее, Раф. Сожгут…
— Сколько их, Гриша?
— Восемь… Я видел восемь…
И дальше уже слышал голос Хазарова как в бреду:
— Подымите всех сотрудников милиции по тревоге. Нет, не можем мы, дорогой товарищ, спать, когда у нас под боком пакостят бандиты. И занимают крепости… Хазаров говорит, Ха-за-ров! Секретарь парткома. Слушайте и не обрывайте: немедленно усильте охрану стройки. Можно за счет рабочих ночной смены. Всех подозрительных, особенно пьяных, задерживайте… подымите ребят. Только без шума и суматохи. Зачем? Я сейчас подъеду, сам объясню…
Евланьюшка встала в дверях:
— Я не пущу тебя, Раф. Пусть милиция… — Ева, у меня нет времени на уговоры.
— Тогда и я с тобой!
— Мы поедем на конях. Кони рабочие, без седел — не удержишься. И… не твое это дело в бандитов стрелять.
Евланьюшку его слова не убедили. Она могла бы и стрелять, и… Да что угодно делать, но только б рядом с ним. И она повторяла: «Все-таки я поеду! Поеду». Распластавшийся Григорий занял всю прихожую. Хотя его никто уже давно не слушал, он продолжал рассказывать, как бежал по болоту. И кричал: «Скорей, Раф, скорей!» Евланьюшка, споткнувшись о его ногу, ударилась плечом о распахнутую дверь. Заплакала: «Ба-ах, да я ж, наверно, ключицу сломала!» Пожалеть ее было некому: Хазаров ушел, скверный, гадкий муженек — и он ведь виноватый! — лежал трупом. Она принялась колотить его:
— Провокатор! Ты подговорил, чтоб бандиты убили Рафаэля. Ты… Я ненавижу тебя! Ненавижу, ненавижу!.. — но скоро запал иссяк, она сорвалась и убежала на улицу. Долго ее не было. Потом влетела, едва дыша. Вцепилась в мужа, начала трясти: — Там же война. Да очнись ты! Иди туда, иди… Его же могут убить…
Евланьюшка подбежала к окну. Ахнула: в крепости горели церковь, постройки. Небо раскалилось от пожара. Хлопая в ладоши — точь-в-точь как тетя Уля, — она приговаривала с отчаяньем:
— Ба-ах, да что ж это такое?
Теперь она беспрестанно выбегала на улицу, побыв там, возвращалась, суетясь и стеная, точно горела не церковь, не старая крепость, а ее надежда. И чем дальше тянулось тревожное время, тем нервозней становилась она.
— Горит же там. Погляди, болван!
Он, помычав, с трудом выдавил:
— Значит… ца… опоздали. Раз горит стройка.
— Да мне плевать на вашу стройку! — вскричала она. — Если убьют Рафаэля… — Она не договорила: не хватило в ней пылу. И, дурная, кинулась на улицу. — Когда ж это кончится? Что они не сдаются? Восемь-то бандитов против стольких…
