Григорий проснулся от ощущенья, будто проспал целую вечность. Но почему он на полу?.. И… такой грязный. Посидел, притихший. Вспомнил: напился же! И мало-помалу события прошедшего дня начали всплывать в памяти.
Утро только подступало к тихой, зеленой земле. Покрасило окна едва заметной синью. В большой комнате горел свет. Оттуда доносился приглушенный разговор.
— Забудем об этом, — говорил Хазаров. — Ты никак не хочешь понять: у тебя семья.
— Рафаэль, я ничего не могу поделать с собой. Сегодня я заблудилась. Говорила уже. Котлованы, котлованы кругом. Такие все одинаковые! Заблудилась.
— Могла бы спросить. Кругом же люди.
— Чего спрашивать? Я и организацию свою забыла. Села и реву: зачем мне эти котлованы? У меня одно на уме — ты.
Хазаров не ответил.
— Ты почему молчишь?
— Подумай и ответь на этот вопрос сама.
— Семья? Да есть ли она? Живем под одной крышей — и только. Мучаем друг друга. А после сегодняшнего… Нет, я никогда не прощу ему этот пьяный дебош.
Они молчали. Евланьюшка вдруг засмеялась:
— Глупый ты, глупый. Я едва дождалась. Не дай бог что, я бы… растерзала этих бандитов, что поймали. И убитых тоже. И сама бы решилась. Ну, обними, поцелуй. И Семушка ведь, сынок, от тебя без ума.
— Забываешь: у него есть отец. Он его тоже любит. И надо еще подумать: кого больше? Прости меня, Ева, но ты не замечаешь, как тебя любит муж. Ты подумай: отчего он сегодня пришел такой? Я вот сидел, читал книгу, а он даже в крепость попал. Бандитов не испугался. За это бы не мстить надо, а…
— Рафаэль, прекрати!
— Побольше разума, Ева. Сегодня я кажусь тебе лучше Григория. Может быть. Он молод, он пока не нашел себя. Но он отличный парень. За сегодняшнее сообщенье мы его премируем. Я уверен: он еще принесет Родине большую пользу.
— Да мне-то до этого какое дело? Я хочу любви…
— Я к тому и веду. Сегодня ты его оставляешь, завтра — меня, потому что еще лучше встретишь человека, послезавтра…
— Но ведь у нас свобода любви. И если я…
— Да, свобода. Свобода от гнета. Это не значит, что я могу свободно менять человека, как модное платье. И плодить сирот.
Она, видимо, задумалась над этим. Но ненадолго.
— Ты поехал в Сибирь, Раф, от меня подальше, чтобы… — она не знала, как продолжить свою мысль. Чтобы забыть ее? Нет, это грубо. Не желая думать, спросила: — Так или нет? Признайся…
Григорий привык улавливать все, что крылось за каждым, подчас даже молчаливым вздохом Евланьюшки, недоговором, восклицаньем. Стараясь не шуметь, он встал и побрел в ванную. Хоть заорись, а дело его пропащее: атакует Рафаэля Ева, по тону чувствуется, успешно. Проходя мимо дверей, увидел Хазарова. Он сидел за письменным столом. Лицо, показалось, кроме усталости, ничего не выражало.
— Меня направила сюда партия, — Хазаров ушел от прямого ответа. Григорий позавидовал его умению сдерживать себя. Он бы давно вспылил, наговорил глупостей, чего доброго… О том, что он может ударить жену, Григорий знал и боялся этого. Не один разговор не довел до конца, ретировался, когда начинал одолевать зуд в кулаках.
— Но почему, Раф, направили тебя? Как пал выбор? Милый, не надо кривить душой. Первая причина, шаг, толчок — от кого исходили? — Евланьюшка, возбужденная, ходила возле Хазарова. Его ответом она не удовлетворилась.
Григорий пустил холодную воду, поплескался без удовольствия и скрылся в той комнате, где спал сын. Он лег рядом, обнял его, подумав: «Уж Семушку-то — и не надейтесь! — я никому не отдам».
— Это ты? — проснулся сын. — Ты где был, папка? Я очень долго ждал. Даже уснул.
— Я искал маму. Думал, ее бандиты утащили. И ходил в крепость. Ту, что на горе.
Семушка вскочил — сна как не бывало.
— Один?! Ох, ешкина кобыла! Что ж меня не позвал? Мы б вдвоем… Я ведь по-немецки умею. И скакать на коне научился!
— Понимаешь, сглупил. Но переводчика не понадобилось.
Сын наклонился, шепнул на ухо:
— Страшно там?
— У-у! Ночь, мрачная крепость, вход камнем завален — не пролезешь. Я закричал: видел, мол, вас! Костер палите. Выходите! — Пришли трое. Наверно, я им надоел. Прогонять стали. Ну и… Подрались немножечко. Мне, конечно, больше попало — один! А потом… Завязали глаза и повели. Лезли в какую-то нору. Оказывается, лаз туда, в крепость-то, есть. Только его прячут. И вот привели…
Семушка прильнул к отцу — и впрямь страшно. Григорий дыхнул на сына и спросил:
— Чуешь, чем пахнет?
— Фу, ты выпил, кажись, папаня.
— Этот их Черный Кот… Короче, понравился я ему: смелый! Таких, говорит, бесстрашных теперь мало. А у него свадьба. «Перепьешь — отпущу. А нет — пеняй на себя», — и головешкой в морду тычет. Пощупай-ка, бороду всю опалил, обрить завтра придется. Я его, гада, перепил. Два ковша вонючей самогонки выдул.
— И он отпустил тебя?
— Не знаю.
— Вот здорово! Ты, папа, может, их побил?
— Не знаю. Помню: через болото прямиком пер.
— А мама? Она там была?
— Да что ты? У них какая-то растрепа. Она и говорить, кажись, не умеет: хи-хи-хи да хи-хи-хи. А мамы не было. Спи теперь. Я все рассказал… Ты меня любишь?
