На другой день, только появившись в клубе, Евланьюшка подошла к окну. Григорий уже занял свое место. Было холодно. Он приплясывал, чтобы согреться. Она постояла, прячась за простенком. Вздохнув с грустью: эх, если б это пришел Рафаэль! — она закрыла форточку, чтоб ее песню не слышно было на улице.
Одно-разъединственное связывало теперь Евланьюшку со стройкой — газетка. Та самая, в которой работал ее Гришка. Томилась Евланьюшка, ожидаючи: скоро ль почтальонка — такая нерасторопница! ох, ошеньки! — припожалует со своей сумкой? Идет куда-то, в магазин ли, по другим каким надобностям, а в почтовый ящик непременно заглянет: есть ли что? Когда же брала газетку, то шла и приговаривала, словно малому дитю:
— Вестница-кудесница моя… Расскажи да поведай ты мне про негра, негра черного… И другое знать хочу, вестница: как там без меня?
Газетка сообщала: за королями-землекопами, рывшими ямы на равных с экскаваторами (да какие ж у них жилушки-и!..), возникли короли-клепальщики, короли-кузнецы… И всё карточки да карточки пропечатывают: берите с ударников пример! Она, Евланьюшка, могла б быть такой. Ох, могла! В газетке места б не достало… писать-то о ней. И собирались, когда шуганула с участка американцев. Да Хазаров — чертов негр! — будто бы запретил: рано хвалить Еву, дайте ей поработать.
А о Гришке, ее непутевом Гришке — задиристом петухе! — написали. То не рано. То в самый раз. Ох, Хазарушка, Хазарушка! Презирать бы да теснить тебе Гришку-соперника, ты ж часы ему вручил золоченые, швейцарские, с громкой надписью. Видишь ли, двадцать три тыщи людей прислал. Ну и что?.. Да как сердечко сдюжит, вынесет такую несправедливость?!
Без нее, получалось, строили завод. И как! Газетка-вестница рассказывала: опередив план, святогорцы получили первый чугун и первый кокс. Это в октябре. А ноябрь обещал быть особенно урожайным: к празднику пускали еще пять основных цехов. Даже знаменитая Магнитка не знала такого темпа!
И пели без нее ладно. Читала Евланьюшка:
— Гордые… Знать, забрезговали: откачнулася, отмахнулася. Пою для буржуев заграничны-их…
Мало-помалу Евланьюшка накалялась — причин-то, считай, всегда доставало! — и, во гневе, терзала, мяла, топтала, швыряла свою вестницу-кудесницу, как собачонку, смевшую укусить ее. И расправлялась тоже с приговором: так я тебя, так я тебя! и всех! Потратив запал, падала на диван и ревела с причетом: «Что ж это я одна такая самая разнесчастная-а? Во грязи, печали тону, гибну-у, а рученьку подать-протянуть некому… жду я день, жду я два — да все-то напрасно… ох, мамочка! ох, родненькая!»
Но на другой день Евланьюшка, как ни в чем не бывало, снова с тем же душевным томленьем ждала заводскую газетку. Она, кудесница, и известила Евланьюшку:
И завздыхала, засуетилась Евланьюшка: побывать бы там. «Ой, да я же замерзну! Ой, да меня же узнают! И что скажут? Отравница явилася. Соглашаюсь я с тетушкой: не по мне, видать, полет орлов. Так преврати ты меня, боженька, в воробушка. Дай мне лапки, клювик, крылушки. Стану маленькой, стану серенькой. Полечу, посмотрю и утешуся».
Но боженька, никак, тоже в обиде на Евланьюшку: не внял мольбе. И пришлось ей обряжаться. Надела полушубок мужа — он-то, переводчик, ушел на стройку во всем праздничном. Шалью повязалась так, что ни глаз, ни лица не видно — попробуй-ка узнай Евланьюшку!
А в цех, ее цех, где должны сварить сталь, оказалось, без пропуска не войти. Надо же! Зря, выходит, тащилась? Ну нет. И Евланьюшка пробралась окольными путями. Жар-то какой, жар в каждом закоулочке! Не прислонись ни к чему, не дотронься — жжется, палится. А-ах!
Вовремя увидел ее закопченный рабочий.
— А ты откуда взялась? — всполошился. — Ох, краля! Марш отсель! Сгоришь, щас металл пущаем.
Грозный, занятый, а проводил вниз, к разливке. Тут глазеющих людей полно. Жмутся к стеночке. И Евланьюшка притулилась с радостью: пробралась-таки, не покланялась. Огонь же, словно и ждал только Евланьюшку, брызнул шибко — и сердце зашлось. Звездочки жаркие — вверх да вниз. Полымем горят, играют. Ой, да красота какая!
Что же мы построили, люди?!
А жидкий огонь — ну прямо живехонький! — бежит по желобкам. Исходит от него бурый, чадный дым. И клубы его гасят легкие звездочки.
