— Через месяц, полтора пускаем домну. Хорошо? Сталь, прокат и кокс тоже долго ждать не придется. Вопрос: кто будет обслуживать агрегаты? Опять пойдем к господам американцам с поклоном: дайте специалистов? Предложение: не медля ни дня, ходатайствовать об открытии здесь института. Института сибирского металла! А?
Он замолчал, дав людям возможность подумать.
— Работает люд день и ночь. Кто пойдет учиться? — робко возразила начальница «Строймартена». Она здесь, комвузовка! Она, сдоба, сладкая, притулилась на краешке скамьи. Только б рядом с Хазаровым. И смотрит в глаза.
— Я первым запишусь, — ответил Рафаэль Иванович. — Не всю ночь трудимся. А учеба сейчас — дело партийной важности.
Хазаров увидел Евланьюшку. Держась за ручку двери, она взирала на все с трогательным выражением душевной муки. Он понял, какая сила пригнала ее сюда. Улыбнулся:
— Подожди чуть.
«Не пустил, вежливец! Испорчу разговор?» Комвузовка, обернувшись, полюбопытствовала: кому он улыбнулся? И молнии обожгли ее лицо. Евланьюшка затворила дверь: не больно-то нуждаюсь в разговорах! Но… подожду. Он мой. Мой!
Бесконечно долго ходила Евланьюшка по длинному коридору. На ее лице, задумчивом, ожидающем, блуждала улыбка. Небрежно потирая зябнущие плечи, она жила предстоящим свиданием. Подходила к двери — там слышался жаркий спор. Слова она не могла уловить. Смысл их путался в голове.
— Он — мой! Он — мой! — повторяла Евланьюшка без конца.
Прошла вахтерша, стуча то в одну, то в другую комнату: «Вставайте. Пора на смену!» Евланьюшка спохватилась: двенадцатый час! Увидят ее, опять зашумят, что с мужиками путается. И заспешила вниз, к выходу, кусая от обиды угол косынки.
«Нарочно затянул разговор, — думала она о Хазарове. — Но что ж я так гоняюсь за ним?..»
Ни думать, ни плакать она уже не могла: то, что вбирала в себя ее душа — скупые, постаревшие радости, которые почти не трогали сердце, огонь ревности, нудная щемящая боль неразделенной любви, вспышки и тяжелая осыпь, нагар обид, — все осталось там, позади, в красном кирпичном доме. Глохлая ночь сдавила горло. Задыхаясь, Евланьюшка остановилась. Просить помощи? Перед ней, показалось, простирался страшный мир: белый иней одел, как в саван, и крыши домов, и листву деревьев, и землю. Умерло живое. Кто-то неведомый, словно радуясь ее беспомощности, застучал в барабан. Звук торопливо накатывался. И вот, оглушив, смял ее и швырнул в сторону…
Очнулась Евланьюшка в полдень. И дома! Она удивилась, припоминая происшедшее. Да, какие-то люди помогли добраться до квартиры… Долго лежала с открытыми глазами, боясь шевельнуться. Скупо, печально улыбнулась, когда пришла первая мысль: «Я жива».
После этой ночи Евланьюшка ждала каждый вечер: вот придет Рафаэль, как тогда, в Москве, в больнице. Мысль: «В жизни все повторяется. Но к лучшему ли?» — умиляла ее. Чуть заслышав шаги на лестничных маршах, спешила к двери. Но нет, то был не Рафаэль. Пойти же к нему, так вот, как она решилась накануне, больше не позволяла гордость.
С отчетом Евланьюшка не выступила ни на другой, ни на третий день. Работа ей опротивела — она просто для нее потеряла всякий смысл. И Евланьюшка старалась скрыться с глаз людей, исступленно махавших лопатами, ломами, кирками, до одури стучавших отбойными молотками.
Спустя неделю после разговора с Хазаровым ее вызвали в завком комсомола. Два часа без малого отчитывали, а она ничего не слышала и не хотела слышать. Смотрела на Хазарова, который тоже присутствовал при разборе ее дела.
Ей объявили выговор с предупреждением.
— Ну, хоть что-то скажи! — не сдержался, перешел на крик секретарь завкома. Евланьюшка, отрешенная, улыбнулась: а зачем? Лишь когда за ней захлопнулась дверь, она вдруг воспылала гневом на Хазарова: не заступился, даже не глянул в ее сторону. Ну, берегись, противный!
Дома она накатала гневное письмо в крайком партии — силой заставляет нарушать Устав. Не удовлетворившись этим, и в ЦК написала. Пожалеть ее зашел Фильдинг. Посоветовал усилить текст. И как усилить. Но Евланьюшка не решилась: слишком жестоким был совет Фильдинга.
Теперь она жила другим ожиданием: когда же приедут и рассудят их с Хазаровым? Она, как и раньше, цеплялась за букву. И, казалось, искренне верила в свою правоту. Всезнающий Фильдинг посмеивался: побьют тебя еще раз, только на более высоком уровне, и тем дело кончится.
Он водил ее в клуб для иностранных специалистов, который называли коротко — американским. Там они проводили время. К Фильдингу относились любезно, с интересом. Он умел поддержать разговор, вовремя ввернуть острое словцо, анекдот. Их охотно угощали вином.
Как-то захмелевшей Евланьюшке захотелось спеть. И спела. Американцы пришли в восторг: мисс Ева скрывала такой чудный голос! Но больше других поразился Фильдинг:
— И ты киснешь на стройке? Я ничего подобного не слыхал. Клянусь честью. А посмотри на янки: они рты раскрыли.
Евланьюшка и рассчитывала на похвалу. Однако она не привыкла к лести и чувствовала себя неловко.
