Кран зазвенел торжественным колокольным звоном. И не радостный ты, да возрадуешься: чудо своими руками сотворил! Понес кран ковш в ту часть цеха, где продолжалось строительство — там, на площадке, посыпанной песком, намечалось разлить металл на сувениры. И стоявшие люди вдруг зашумели, смешались и бросились туда. Увлекли и Евланьюшку.
— Товарищи! То-ва-ри-щи!! Шутить нельзя: сталь горячая. Подождите, всем достанется, — раздался громовой голос из динамика. Мужчины с красными повязками, образуя заградительную цепь, попытались остановить толпу, но где им! Тогда кран остановился. И все тот же голос произнес: — Разливать не будем, пока не установим порядок.
«Ох, ошеньки! Ну зачем они томят людей?!»
Блаженно улыбаясь, Евланьюшка держала в руках теплый слиток. Он походил на сердце. Только оно было в раковинках, рубцах. И очень тонкое, как блин, так что во многих местах просвечивало. Оно постепенно холодело и холодело. Евланьюшка не подумала спрятать его и, только вышла за ворота — ее вмиг окружили. И от «сердца» остался жалкий кусочек — разломали, расхватали остальное. Ей стало обидно до слез. Она бы, наверно, и разревелась, если б не услыхала голос, который заставил ее забыть обо всем на свете: Хазарушка!
Рафаэль стоял на железнодорожной платформе, оборудованной под трибуну. Без шапки — да и какая шапка могла прикрыть его черную, припудренную изморозью шевелюру? Куртка распахнута, ворот гимнастерки — тоже. Секретарю парткома жарко. Сегодня он согрел здесь все: и людей, которые свершили подвиг и пришли сейчас, чтобы увидеть творенье своих рук, и металл, которому придется служить новому, свободному человеку.
Только ее, Евланьюшку, не согрел Рафаэль. Нет, нет! А как бы она хотела очутиться рядом с ним! Пусть говорит. Она не потребовала бы к себе внимания больше, чем к другим здесь собравшимся людям. Просто встать рядышком, незаметно коснуться руки — ой, Раф, как я счастлива! — и переживать шальную радость вместе со всеми. Да неужель личное счастье накрепко спаяно с общественным? И, презрев одно, человек теряет другое, как она, Евланьюшка. «Раф, Раф!» — вздохнула она, напугавшись своей мысли: личное счастье — общественное. И наоборот. Вот новое сочетанье! Однако ей не хотелось верить в его силу. Нет, если б не тетя Уля! Они были бы вместе. А тут… сколько тут между ними встало препятствий!..
Кто-то мешал ей думать: назойливо шептал позади, посмеивался. А на душе все тяжелей становилось, будто обладатель этого голоса осуждал, осмеивал ее. Евланьюшка обернулась, муж, Фильдинг, обняв девочку-коротышку, говорил:
— Мисс Елена, мы уже не встречались… Сколько дней? Избегаете, да? Сегодня вечер по случаю первого металла — приглашаю. Будет музыка — потанцуем. А хочешь в американский клуб? Там я свой человек. Там веселее. Я зайду за тобой. Дождешься?
— Дождется… Такой умный господин, отчего не дождаться? — едко сказала Евланьюшка. Фильдинг, словно обжегшись, оттолкнул девушку.
— Ева?! Ты?
Евланьюшка, не удостоив его ответом, отвернулась. Радость, пусть горькая, печальная, — и та улетучилась. Дядя Яша сказал сейчас в ней громче, чем Рафаэль Хазаров:
— Нет честных людей.
И Евланьюшка, с трудом протискиваясь, пошла с митинга. «Гони, гони меня, ветер студены-ый! пушинка я, оклевышек…»
Этим же вечером она уехала в село, к деду. Теперь уже сама уговорила Григория проводить ее. Сидела молча, в вагоне было холодно, и дорога показалась утомительной.
Дед встретил их в ограде. Ветер развевал мягкие редкие волосы и длинную бороду. У приветливых глаз собрались морщинки. Дед приговаривал:
— Вот и ладно, вот и ладно. Нашли-таки друг дружку.
Семушка, босой, стоял на снежном крыльце, восторженный, смешной.
— Ешкина кобыла! Сколько радости сегодня — штаны лопнут! — выпалил он, не зная, к кому первому броситься — к отцу или к матери?
— Се-ема, ты давно не живешь у няни Дуси, а все такой же грубиян, — сказала Евланьюшка. Она отвыкла от сына. И каким же большим казался он ей! И далеким, непонятно далеким. Говорят, при встрече с дитем до боли щемит сердце. Сердце у нее давно уже изболело. Изорвали его на клочки, так же, как тот сувенир, что она брала на память. Евланьюшка заплакала от жалости к себе: как узнать, как разведать — можно ль вернуть еще то, что утратила-а? Семушка, чью головенку она прижала к груди, вывернулся и спросил:
— Ты, маманя, ведь завод строишь? Мы вот с дедушкой читали газету про вас и не поняли: как вы бо́рова-то сделали с браком?
— Глупый. Не бо́рова, а борова́ — дымоходы так называются.
— Ох, ешкина кобыла! Деда, ты слышишь? Не бо́рова, а боровы́, дымоходы…
— Борова́, Семушка!
Из горницы, приглаживая челочку, вышел высокий стройный парень. Смутился, как девочка. Григорий радостно пожал его руку:
— Ты скажи, какой выдурил, а! — и представил его Евланьюшке: — Мой брательник. Троюродный, так, что ли? Алешка Копытов!
Дед, которому Алешка явно доставлял радость, улыбнулся, разглаживая бороду:
— Акробат он — не парень.
