Сели пить чай с медом. Мед запашистый. В избу словно весна нахлынула, с запахом цветов, ласковым солнцем, со всей своей щекочущей свежестью. Семушка, мешая, карабкался с места на место — столько людей за столом! То садился с матерью, то с отцом, в конце концов нашел приют на коленях у деда. Смеялись сдержанно, говорили мало, поглядывая на сумрачную Евланьюшку.
— Вы, никак, с погосту приехали? — не сдержался дед. — Горе како навалилось? Присохли. На Гришку глядеть срамно: мужик, а в поясе — мои пчелы толще.
— Деда! Да они ж борова с браком сделали. Забыл? — воскликнул Семушка. И вызвал невольную улыбку у всего застолья. Но она тотчас потухла, когда он спросил: — А почему дядя Форель не приехал? Я хочу видеть дядю Фореля.
Кое-как скоротали вечер. А спозаранку дед поднял мужиков: надумал сводить на охоту. Край ему приглянулся. Богатый. Даже глухарей, этой редкой птицы, — тут видимо-невидимо.
Григорий оболочился в одно мгновенье. И — шасть на улицу! Ни слова, ни полслова не обронил. Дед проводил его за дверь сожалеющим взглядом: эх ты, жизнь бедова! неладное промеж них — и спали поврозь.
И совсем озадачил Гриша, когда — посередь дороги-то! — выкинул фокус: вспомнил вдруг, что пора возвращаться в город, работа ждет. Старик опешил. И сказать не знает что. Взмахнул рукой — вон какое утро занимается, погляди ж!
— Нет, поеду! — стоял тот на своем.
— Ты б переходил сюда, — сказал дед. Голос его был жалостливый. — И тут зачали строить. Уголь, сказывают, каменный нашли. Шахты пробьют. Може, от книжек и муки твои?
Посмотрю, — неопределенно ответил Гриша.
…Фильдинг стучался в квартиру Евланьюшки:
— Ева, милая, пусти же…
Никогда, наверно, он не говорил столь ласковых слов. Одно дело читать женщине лекцию о высших царских чинах и совсем другое — говорить о своем чувстве. Пьяненький, он терся щекой о холодную дверь, плакал:
— Ева, соловушко…
Вроде б особой любви не чувствовал Фильдинг к жене, а тут… совершенно потерял голову. Странная штука — жизнь. Как же она смеется над человеком!
Григорий тронул переводчика за плечо:
— Вот ключ, забери свои вещички.
Фильдинг ничего не спросил о Евланьюшке. Поглядел на соперника непонимающе: о каких вещах речь? И засмеялся нехорошо, словно тронулся умом.
Через несколько дней кончалась его практика, но он чувствовал, что уехать не сможет.
Алешка Копытов, как он сам признался деду, с маху «влопался» в Евланьюшку. Дед оказался плохим педагогом: выслушал, нахмурясь, а потом, не раздумывая, дал ему зуботычину. Внук долго пыхтел, отплевывался. И больше уже не смел делиться с ним своими переживаниями.
Григорий приезжал по воскресеньям. Привозил гостинцев, игрушек — Семушка визжал от радости, а жена, смурная, совершенно чужая, принимала подарки сдержанно, без благодарности.
А время шло к весне. Днем, на солнцепеке, уже появлялась звонкая капель. Не зная, куда деть избыток сил, Алешка, раздевшись по пояс, крутился, выламывался на турнике. На ослепительном снегу мелькала его быстрая, то растянутая в линию, то сжавшаяся в комок, тень.
Дед только поплевывал: обезьяна, как есть обезьяна. Семушка, подымая руки, приплясывал рядом с нетерпеньем: «А ну-ка я, ну-ка я, дядь Алеша». Алешка подсаживал его. Покачавшись чуть, Семушка срывался и, глядя вверх на отшлифованную руками перекладину, вздыхал: «Ох, ешкина кобыла! Опять не получилось».
Одна Евланьюшка не замечала его выкрутасов. Не выйдет во двор, не взглянет в окно. Переживал Алешка. Тайно, в душе, упрекал Евланьюшку: и весна на нее не действует. Но весна-красна на всех действует. Дед первым приметил беспокойство невестки. Даже подглядел однажды, как она, выйдя на крыльцо, увидела Алешку и — обожглась. Алешка крутил свое «солнце». Ловок и проворен же! Тело… Дед видел у Гришки в книге рисованного Аполлона. Бог, кажись, с земли греческой. Даже без исподнего. Как на ярмонке, красу напоказ выставил. Да Алешке он, хотя и бог греческий, совсем не ровня.
Евланья за многие месяцы впервые улыбнулась. Из глаз, оживших, удивленье выплеснулось. А бабья любовь-прихоть и начинается с удивленья. Крякнул дед: пропащее твое дело, Гришка!
Вечером Алешка брал гармонь. Раньше он уходил на вечеринки, а теперь садился на лавку и играл так, что, наверно, зверь в тайге слышал. А пел и того громче:
Как-то Евланьюшка попросила его сыграть «Березоньку». И они, под гармонь-то, умерившую вдруг свой пыл, загрустившую, тихо, трогательно запели вместе. Не допели — Евланьюшка заплакала, сорвалась и убежала. А дед тут как тут. Повертел перед носом мосластым кулаком и изрек:
— Ты, ты-ы! Гляди, парень. И брось эти… ансамбли.
— Гони меня со двора, дедушка: не могу…
Алешка отставил гармонь.
— Скажу ей — пусть решает. Уйду из физруков, спущусь в шахту — все ей в доме будет, что надо. На руках носить стану.
— Попробуй, дур-рак. Она с рук-то на шею пересядет. А Гришка? Как же ты с ём встречаться станешь?
