Поплыли вагоны, застучали: тук-тук! тук-тук! И в сердце Евланьюшки пополз страх: вот и поехала… за смертушкой, может. А там, тамочки, знать, пометушки метут, поскребушки скребут, сухое дерево несут; не пышет, не дышит, живую душеньку берет. Вот она, загадка! Сказал же Фильдинг: через много, много лет… Ба-ах, батеньки! Ни разу ведь за кои-то годы Фильдинг не приходил на память, а тут — на тебе! Судьба! Видно, она, горькая, как полынушка, провела ее жизненную черточку через этот город. Провела и гонит теперь: поезжай, Евланьюшка, там еще твое счастье. А вместо счастья вон что уготовано: далекая, далекая дороженька…
Евланьюшке мешали сосредоточиться, подумать. Глушили криками, смехом, пустыми разговорами — молодежь ехала на смотр самодеятельности. Живут покуда, не ахают — хахают… А ее молодость-вёдрышко! — отцвела, отсиялася. Косматый рыжий парень забивал всех. Бренчал на гитаре и то вздыхал: «Ох, глазки мои, серые прижмурки!»; то пел частушки: «У меня на сердце порох, полюблю — будет пожар!»; то подначивал товарищей. Очень уж ловко у него получалось. Он и начал тут свои чудачества с Евланьюшкой:
— Вам, мать, если не ошибаюсь, надоела нижняя полка? Хотите наверх? Пожалуйста, я помогу. — Запел: — Мое сердце всем доступно и рученьки доступные…
— Ну, не черт ли ты? — говорила Евланьюшка, на миг забыв о Фильдинге. — Ба-ах, да откуда ты такой выискался?
А он, под общий смех, продолжал свое:
— У вас, мать, или больное сердце, или много денег: рукой что-то прижимаете. Излишки можете пожертвовать нам. Примем! И подарим вам песню. Ребята, девочки, споем. Возвышенную, народную, на заказ приготовленную!
Не дождавшись, затянул густым басом:
Хорошо запел, как артист из оперы. Даже встал, сидя-то ему вроде бы воздуху недостает. Руки распахнул так, словно обнять тут всех собрался. И другие подтянули ладно. Да только Евланьюшка не стала слушать: доглядел ведь, черт, что под кофточкой-то деньги. И, пятясь, вышла из купе.
Но даже перепрятав деньги, она все же остерегалась развеселого соседа — коротала время возле старух, тоже ехавших в вагоне. Но их разговоры о детях, о внуках ей не очень нравились, поэтому больше стояла в тамбуре, глядя в окно. Крутые сопки, окутанные утренней дымкой; речушки, вода в которых была белой, как молоко, и парила; редкие полустанки с человеком, поднявшим свернутый флажок, — все это бежало, бежало назад.
В молодости Алексей не раз звал Евланьюшку в тайгу. «Ба-ах, Алешенька! Да там же комаров, говорят, много. Съедят, съедят меня. И клещи какие-то энцефалитные. Укусит — и майся потом!» Очень боялась Евланьюшка тайги. А она, тайга-то, ничего. Приманчивая. Особенно речки.
В тамбуре и разыскал Евланьюшку рыжий соловей. Она даже побледнела, напугавшись: «Ба-ах, башеньки! Да ведь одна я тут разъединая. Шабаркнет по голове — и… Дверь-то отворяется пустяшным ключиком. Выпхнет. Что ж я не подумала? Вот отсюда, Евланьюшка, и начинается твоя дальняя дороженька… Что ж, бей, веселый ирод! Бери все. Я закрыла глазоньки…»
— Вам плохо?! Или… боитесь меня? — рыжий парень тронул ее за плечо. — Вы не бойтесь, — тут он замешкался, не зная, как к ней обращаться. «Мать» — это, пожалуй, вольно. «Бабушка» — вроде бы слишком представительная. И назвал «тетей». — Я вот смеюсь, пою, а на душе… Вы не слыхали о пожаре на Вороньей горе? Дедушка у меня там погиб. Все смеялся: «Витька, как станешь знаменитым, возьми меня импрессариумом: хочу поездить, землю посмотреть». И вот… посмотрел.
«Ба-ах, — удивилась Евланьюшка, — да это ж Митьки-казака внук! Что ж тебя от гроба гонит? Да с песнями?»
— Ворюга там натаскал всякой всячины. И начало рваться. Я приехал — дедушка уже мертвый. Так во мне закипела злость. Никогда не предполагал, что могу стать зверем. Набросился на ворюгу… Убил бы, наверно, да разняли. — Он достал сигареты, закурил и замолчал надолго, словно забыв о Евланьюшке. Накурившись, вздохнул: — Гадко на душе: будто и сам стал таким же сквалыгой и сволочью. Скажите: вы учительница, да? Я, кажется, вас видел…
«Ох, как она, жизнь-то, кусается! Как она кусается! И не разбирает: молод ты или стар. Да все норовит за сердце цапнуть. За самое незащитное местечко», — думала Евланьюшка. На вопрос парня — учительница ли она? — не ответила. Сама спросила. И о другом:
— Что ж тебя, милый, заставляет так-то хорониться с горем? И уезжать в лихой час?
— Ансамбль, тетя. На конкурс едем, в Святогорск. Победим, отправят на фестиваль, в Болгарию. Столько мы готовились, столько мечтали! Да и про горе-то никто из товарищей не знает. И… не хочу я их подводить. А на похороны успею вернуться.
