Поезд сбавил скорость. В тамбур вышла проводница, открыла дверь. В проеме замелькали товарные вагоны, потом деревянные дома, и, наконец, поплыло приземистое желтое здание станции. Поезд остановился. С шумом, спеша занять места, в вагон повалили новые пассажиры. Евланьюшка, заботясь, как бы не прозевать свою полку, попала в поток и тоже заспешила, ничуть не жалея, что так нежданно-негаданно прервали их разговор: не богородица она, не ангел… чем же помочь парню? Саму, как листочек малы-ый, несет в пучинушку черную…
И еще одно гнало Евланьюшку прочь с пятачка, с общего обозрения — не хотелось, чтоб кто-то встретился из старых знакомых: одни оговоры от них, неблагодарных. Все отвернулись после смерти Алешеньки. Так зачем лишними разговорами бередить душу? И вот тебе на! Судьба колючая. Не успела присесть, как рядом-то, рядышком опустился поджарый мужчина. Она даже вздрогнула: «Ба-ах, да не Митька ли казак ожил?»
— Я не кусаюсь, — улыбнулся мужчина. — Не узнаете меня?
Нет, у Митьки голос резкий, лающий. А у этого — мягкий, с картавинкой. Но кто же он? Какая беда наслала, нацелила его?
— Где вам теперь узнать! Тогда я был молод. Только институт закончил. И сразу почти начальником участка назначили. Война, каждый специалист на счету был. Частенько, частенько я вспоминаю вашего Алексея Даниловича. Вас-то, кажется, Евланьей Архиповной звать? Не ошибаюсь? Вот видите, память еще не подводит. Прекраснейший шахтер был, Алексей-то Данилович. Преданнейший. М-да… И сынок, Семен Алексеевич, молодец. Музей на шахте организовал. Отца не забыл. Почетное место предоставил…
Не была Евланьюшка в том музее. От умирающего Митьки-казака впервые и услыхала о нем. Но что-то не подумалось зайти, поглядеть: ушел Алешенька из жизни, так разве музей его воскресит?
Кто-то зароптал на стесненность. Евланьюшкин сосед переключился на новую тему:
— Был со мной случай. Ехал в электричке. Вагон старый-престарый. Окна не открываются, народу набилось много. Дышать нечем. Вот так же один мужичок и говорит: разве начальство, аль слуги народа, нами избранные в Совет, сунутся сюда? Показал я ему свое депутатское удостоверение: читай. И замолчал жалобщик. Так вот резюме: в тесноте — не в обиде. У вас тут, вижу, музыкальных инструментов много. Может, споем! Перед финишем-то. Русские народные песни знаете? Или все заграничные? Извиняюсь, коль обидел.
— Витька, запевала наш, где-то в самоволке.
— Ну, до двадцати четырех еще долго. Придет. А мы тут сами запоем. Не на сцене, — и затянул: — По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах…
Евланьюшка смотрела на него: мужичок пел старательно, щеки наливались краснотой. Что ж она не помнит его? Да и где запомнишь! Мало их, таких-то, перебывало в войну в гостях?
Ребята, ехавшие с нею в одном купе, засобирались, упаковывая в чехлы инструменты.
— До свидания, тетя, — сказал внук Митьки-казака. — Я понял: вы знаете моего дедушку. Если у вас найдется время, приходите во Дворец металлургов. Там мы сегодня выступаем. Мы обязательно победим.
Взвалил на плечи рюкзак, а сам не уходит, что-то еще ему хочется спросить, но не хватает смелости. Евланьюшка догадалась: он слыхал, называли тут Семена Алексеевича, сына, и Алешеньку. Но почему же он, Семен Алексеевич, при живой-то матери, рос у его дедушки?
— Ступай, дитятко, ступай. Может, и приду. Может, и послушаю. А вопрос… Не надо. Не на все можно ответить. И травушку-муравушку непогода путает, а уж жизнь… Ой, кто-ктошеньки на нее не покушается. Ступай, да пусть встретится тебе счастье.
Осмотрелась Евланьюшка: одна она осталась. Все ушли, как из жизни. Пустой вагон. Пустые бутылки, банки. Неужели конечная остановка? И задержаться нельзя. Ба-ах! Помнится, раньше-то около суток ехали. Она медленно, настороженно подошла к окну. За ним сейчас не было болота с цветами. И бараки куда-то подевались. А разве такой вокзал стоял тут? Нет, нет. Это совсем не Святогорск. Тогда вот справа крепость виднелась. И золотые маковки церкви горели на солнце. Семушка кричал: «И здесь кремль! Глядите: здесь кремль!» А где он, кремль-то?
— Бабушка, вы кого ждете? Поезд щас погонят в тупик, выходите, — сказала проводница.
У Евланьюшки подкосились ноги: вот, кончился, значит, ее короткий путь. Зачем ей выходить? Куда ей идти? Она умоляюще посмотрела на проводницу и хотела было сесть, но та, придержав ее, подтолкнула к выходу. И ничего ей, Евланьюшке, не оставалось делать, как подчиниться.
«Ой-ё-ёшеньки! А и страшно гадание — дороженька дальняя, дороженька вечная, — да милостлив бог», — Евланьюшка пошла, как в омут. Ох, если б можно было глаза зажмурить — и глаза бы зажмурила. Да по неизвестности, как по гладкому льду, пушинкой беззаботной прокатилась.
У выхода из вагона, на быстро опустевшем перроне, она увидела мальчика. Он приветливо улыбался ей:
