Рядом с ней кланялся мужчина. Словно в церкви:
— Спасибо тебе… от фронтовика Кузьмы Светланова…
Евланьюшка остановила на нем осуждающие глаза: выпил — не выпил, а поди ты! Старый мешок! Да не срами, не срами седых-то волос. Трубам, дыму взмолился…
Строем прошли школьники. С красным флажком, на котором написано: «Пионерский лагерь «Счастливая юность». Евланьюшка проводила их взглядом. Строй остановился у огромного щита, исписанного, разрисованного сверху донизу. Она нехотя прочла: «В Великую Отечественную войну Святогорский металлургический завод выдал стране… тонн стали. На обычных станах освоил прокатку броневых листов…» Цифры не дались Евланьюшке: слишком громадные. Но тут пояснялось: «…это составляло пятьдесят процентов всей производимой нашей Родиной стали».
Так неспроста фронтовик кланялся заводу! Его уберегла святогорская броня. «Вот о какой крепости мечтал Хазарушка, — только сейчас поняла Копытова. — И люди построили ее. Сбылась, свершилася, выходит, думушка Рафа?..» Она вздохнула: у таких одержимых, как Раф, и сбываются мечты. Другое дело она, Евланьюшка, и Григорий, которому юбка заслоняла весь свет…
Уже по-иному глянула она на завод. «Ба-ах, да его же не охватишь взглядом! И когда расстроились?..» Словно благодарная человеческая рука подняла его за свершенный подвиг на пьедестал — каменную гряду. И он, живой, дышащий, натужно гудящий, возвышался над ней, над городом во весь свой исполинский рост. На сером взлобке туннеля, расположенного чуть правее административного здания, как над парадными воротами, были нарисованы награды завода — ордена Кутузова, Красного Знамени, Ленина, Октябрьской революции.
«Сбылась, сбылась мечта Хазарушки», — еще раз подумала Евланьюшка. И хотя ей теперь уже здесь делать было нечего, она не спешила уйти. Отыскала взглядом мужика, который кланялся тут. Он пристал уже к пионерам. И она пошла тоже.
— Может, и танк мой, а? — говорил фронтовик. — Номер бы его посмотреть. Я вам расскажу, ребята, многое. До Берлина на таком добрался. Из деревни вот специально приехал: может, мой танк-то?
На бетонном бугре стоял… трактор с дулом. Прыткий. Подался вперед, вроде желая сорваться с места. Весь железный. И на такой танк казак Митька бросался на коне?.. Чумовой этот Митька. Как есть чумовой…
— Дядя, а танк настоящий?
— Самый что ни есть!
— Он… стреляет?
— Теперь нет.
И мальчик со звездочкой октябренка упрекнул:
— Но настоящие-то стреляют!..
— Пусть лучше не стреляют, — седой мужчина потрепал его волосы. — Пусть… Пусть. Видите небо? Солнце? Когда стреляют, не видно неба, солнца. Человеку, как птичке, дробинки хватит… А танк… все рушит! Снарядами, гусеницами…
Евланьюшка не видела ни одного военного кино. Когда муж звал ее, она вздыхала: «Ай, Алеша! Душеньке моей свои муки не перемучить…»
«Ты вглядись. Может, твои муки ничего и не стоят по сравнению с людскими. Города горят…»
«Горе не перец, Алешенька. Его не взвесишь, у кого больше, у кого меньше».
И сейчас она не хотела слышать о безжалостных гусеницах.
Она пошла. Отсюда до той первой улицы, до той первой квартиры, где они жили, где живет и теперь Гришка Пыжов, она дорогу знает. Можно даже чуток подъехать на трамвае: Гудят уже ноженьки струнным телефонным гудом: у-у и у-у.
Евланьюшка не сомневалась, что Григорий жив. Не погиб, не умер. Даже не уехал в иные места. Куда таким ехать? Им, безвольным, только пить да пить горькую. Угостит она его сегодня. Вдоволь угостит…
Уже садясь в трамвай, скользнула взглядом по площади, по самому заводу, словно прощаясь. И подумала: «А и дыму, чаду все ж таки-и… Ой, ошеньки! Только глаза и не ест…»
И все-таки она боялась предстоящей встречи. Евланьюшка и нарекла ее —
Машины сигналили. А Евланьюшка шла, взором обшаривая берег: где же тут ее ласковая травка да плакучая ивушка? Шофер такси, притормозив, обругал:
— Ты что, сигналов не слышишь? Разиня!
Что взять с него? Евланьюшка и глазом не моргнула. Разве не живет в памяти народной поговорка: лается, как извозчик? Таксисты, знать, и унаследовали грубость извозчиков.
Да бог с ними! Речка-то вот… Ступеньки к ней сделали. Хорошо. Но… чтобы шагать — какие ж ноги надо? Должно быть, для глаз сделаны ступеньки. И не ходят, кажись, к ней, душна́я вода, черная, в серебристо-синих керосиновых пятнах.
