Миша Выборгский был застрелен в спину. Вскрытие показало, что в его легких содержится вода, а это значит, что он упал в Екатерингофку еще живым и захлебнулся. Труп был выловлен утром, поэтому, как предположил Ланган, его не успели подобрать и сжечь.
На костеобрабатывающий завод нагрянула проверка. Московская экспертиза в прошлом месяце показала, что пепел, выскобленный из печей, и костяная крошка — это останки людей. Прокуратура возбудила уголовное дело. Дальше следствие велось уже не Андреем Януарьевичем, но его периодически просвещали в перерывах между совещаниями на Литейном.
Иванцев охотно делился сплетнями, не по телефону, конечно. Но было что послушать. В прошлом месяце, когда жизнь их снова свела по делу, связанному с хищениями на складе продовольствия, Иванцев обмолвился о Полуэктове и намекнул Лангану еще кое о чем. Андрей Януарьевич понял его почти без лишних слов: Полуэктов приговорен к высшей мере.
— Тридцать седьмой, Андрей, — с многозначительной улыбкой произнес Иванцев, — Полуэктов у нас в списке тридцать седьмой.
Символично. В тысяча девятьсот тридцать седьмом Ланган Андрей Януарьевич впервые привел смертный приговор в исполнение. Последний, официальный, был летом сорок первого за два дня до войны. И еще был в сорок пятом, когда расстреливали эсэсовцев в Магдебурге и производили зачистку Берлина. Тогда пистолет раскалялся, до его ствола было не дотронуться пальцем, а потом клинил затвор.
Сейчас у него был другой ТТ, не тот самый. Майор вытянул его из кобуры и положил на стол. Любовно, ласково погладил вороненую сталь и улыбнулся, доставая из ящика стола оружейное масло. Он чистил его по старой привычке два раза в день. Раньше приходилось чистить часто, после каждого выстрела. Сейчас на спусковой крючок приходилось нажимать значительно реже.
========== Глава 4 ==========
Окна на втором этаже горели ярко. Сегодня Людмила Иосифовна сама сняла плотные синие шторы, свернула в тугой узел и положила в шкаф.
Валентинов стряхнул пепел с сигареты в пепельницу и еще раз спросил:
— Ты уверена в этом, Люда?
— Абсолютно.
— Но они копают под Ленжет! И не мне тебе рассказывать, что такое проверка из Москвы, что такое негласное расследование и чем оно обычно заканчивается.
— Ян, Ленжет — это Полуэктов и люди Чеснокова. Это не мой уровень. И я не занимаюсь теми хищениями, которые вижу в отчетах. Меня больше волнует то, почему отдел по борьбе с бандитизмом заинтересовался клеевым заводом. И почему ты, — она подчеркнула это слово, — не доложил мне все подробности.
— У меня нет такого допуска.
— У тебя? Нет допуска?
Ильиченко фыркнула и покачала головой:
— Не ври мне, Ян. Ты мне просто не хочешь ничего рассказывать, потому что боишься, что это повредит твоей карьере. Так что же знает УГРО?
— Ничего. Их заставили переделать отчеты и закрыть на это дело глаза.
Женщина села на край дивана и медленно налила себе в стакан чай. Размешивая ложечкой сахар, тихо заметила:
— Не тяни, Ян.
— Эксперты выявили в пепле человеческие останки.
— Однако далеко шагнула судебная медицина, — Ильиченко коснулась пальцами края стакана. — Может, еще и поименно каждого сожженного назвали?
Она усмехнулась и поднялась с дивана, отряхивая плотную синюю юбку. Прошлась по комнате, покачиваясь на каблуках, от окна до двери и обратно. Ее высокий лоб прорезала продольная морщинка. Людмила Иосифовна заговорила резко, отрывисто:
— Значит, мы кого-то пропустили. Или мелкая сошка проболталась.
— Это невозможно. Мои люди допрашивали каждого, до последнего сопливого хлопца.
— Коты? Домушники? Дергачи? Ты о них, об этих вольных художниках подумал?
— Да. Их расстреляли всех. А остальных, мелочевку вроде проституток и босяков этим надолго припугнули. Новые мазы не сунутся. Им своя шкура дорога.
Ян смял окурок в пепельнице и вздохнул.
— Не вздыхай, — Ильиченко улыбнулась. — Свяжись с МВД, по служебному делу попроси досье на московских. Кто там верховодит, сколько их там человек. Мне нужно знать все, чтобы найти трещинку в их банде.
— Нам не удастся очистить район в короткие сроки. Да и нужно ли это?
Она резко, стремительно, как змея, склонилась к его лицу:
— Ты на что намекаешь?
— Ланган.
Людмила Иосифовна медленно выпрямилась и прищурилась. Скрестила руки на груди и сказала холодно, с металлическим привкусом в голосе:
— Разберемся.
***
Шалман гулял так как гуляют в последний раз в жизни: со скрипом патефонной пластинки, с самогоном, трофейным шампанским, с песнями про жизнь-кручинушку и тюрьму казенную.
Ланган потоптался на пороге, но дальше — к столикам, к девкам, смеявшимся с размазанной по губам трофейной помадой, к небритым хмурым типчикам «не подходи, дядя, зарежу» — не пошел. Не пошел не потому, что забоялся, а потому что цель его визита прошла мимо него, вихляя бедрами и вешаясь на шею какому-то переростку в кургузом черном пиджачке.
