— Еще один вопрос, — сказала она. — Мне хотелось бы знать, не тоскуешь ли ты по тем годам, что провел на плантации?
Несколько секунд Инико раздумывал.
— Я был там счастлив в детстве, но потом, когда меня вынудили туда вернуться, работа была тяжелой и утомительной. Так что я чувствую странную смесь ностальгии и неприязни...
Она устремила взгляд в сторону величественных пальм, на стволах которых, на высоте примерно двух метров, красовались белые рисунки. Пальмы отстояли одна от другой на расстояние метра, образуя две длинные параллельные линии, отделенные друг от друга грунтовкой, и сходились вдали в одной точке: казалось, сплошной зеленый туннель заканчивается впереди тупиком, чтобы поймать и заточить путника.
— По воле случая мои родные приехали работать именно в Сампаку, а не на одну из других плантаций — таких как Тимбабе, Бомбе, Бахо, Тульпапла или Сипопо. За тысячи километров отсюда все эти названия звучали волшебной музыкой, будившие в душе образы далеких стран в дни моего детства. Сегодня нет дождя, и я могу ее осмотреть; у меня такое чувство, будто в конце пути меня ждет волшебный замок детских грез.
— Уж не знаю, что ты надеешься здесь найти, Кларенс, но боюсь, что в данном случае реальность окажется... скудной и убогой... если не сказать хуже.
— Видишь эти пальмы? — Кларенс указала вперед. — Некоторые из них посадили мои родные. Я горжусь и радуюсь, когда думаю об этом. Отец и дядя состарились и сгорбились, а пальмы по-прежнему стоят, прямые и стройные, устремляясь вершинами в небо. — Она встряхнула головой. — Возможно, тебе это и кажется глупым, но для меня много значит. Когда-нибудь все они уйдут, и некому будет рассказать следующим поколениям о пальмах в снегу.
Словно наяву, она увидела генеалогическое древо в своем доме и ощутила все такое же сильнейшее волнение, как в тот день, когда обнаружила среди старых писем таинственный клочок бумаги и решила позвонить Хулии.
— Я расскажу, — решила она теперь. — Когда-нибудь я расскажу им все, что знаю.
«А о чем догадываешься, но точно не знаешь — тоже расскажешь?» — мимолетно подумала она, осознав, что почти забыла о своем предполагаемом брате.
Инико снова завел машину, и они въехали на плантацию, где в этот день кипела жизнь: мужчины в спортивных брюках и футболках толкали тачки, пикапы поднимали тучи пыли, трактор вез дрова; вот прошла женщина с корзиной на голове, вот с грохотом покатился брошенный кем-то бидон.
Машина въехала во двор. Справа стояли два белых строения под красными крышами — то ли флигели, то ли склады. Слева возвышалось еще одно здание, украшенное крыльцом с белыми колоннами — главное. Рядом с ним — маленькое здание архива. Повсюду громоздились кучи наколотых дров и хвороста. Тут и там медленно бродили полуголые мужчины.
Кларенс снова ощутила все то же волнение, пусть даже удивление первого дня теперь исчезло.
Они припарковались возле крыльца рядом с несколькими другими джипами, и Инико повел ее к ближайшим посадкам какао. Кларенс увидела, как рабочие снимают плоды какао при помощи длинных шестов, на конце которых было закреплено металлическое лезвие в виде плоского крюка; оно помогало отличать на ощупь зрелые плоды от зеленых и снимать с деревьев первые, не трогая вторых.
— Смотри, Инико! — воскликнула она. — Мой дядя привез с Фернандо-По две вещи: вот такой крюк и еще мачете, которым до сих пор обрезает самые крепкие ветки в саду и режет мелкий хворост.
Деревья какао показались ей не такими высокими, как представлялось. Между рядами бродили мужчины с корзинами за спиной, подбирая с земли оранжевые плоды какао, накалывая их на мачете и стряхивая в корзину. Мужчины были в высоких резиновых сапогах: повсюду буйствовала трава и кустарник, где вполне могли таиться змеи. Другие перевозили какао на тачках и сваливали их в кучу, вокруг которой суетились шесть или семь человек, взрезая плоды. Держа плод в одной руке, они умело разрубали его двумя-тремя ударами мачете, а затем извлекали зерна вместе с мякотью.
Почти все были очень молоды. Одежда их была грязной. Наверное, они проводили здесь долгие часы, вскрывая плоды мачете и болтая между собой.
У Кларенс блестели глаза. Она словно вновь услышала голоса Хакобо и Килиана, что говорили с ней издали:
«Какао привозили в сушильни уже в четыре-пять часов утра, и я ни разу не проспал за все годы, что провел там».
Она расскажет отцу и дяде, что какао по-прежнему производится, и что их здесь помнят. Рабочие-сушильщики, хоть уже состарились и выжили из ума, были еще живы. Время, казалось, остановилось в этом месте: те же машины, та же система сушки на крышах, те же дровяные печи. Все делалось по той же технологии и с помощью той же техники, как и в начале двадцатого века. Не было, правда, тех пятисот рабочих, не было той чистоты и порядка, что так хвалили Килиан и Хакобо, но сушильни работали. Плантация жила и хотела жить.
Их уже не было здесь; не было и других — таких, как они; но какао оставалось.
