– Тебе же понравилось развешивать игрушки на ветках.
– Да, это было здорово. Но мне еще больше понравилось трахать тебя до полного одурения под этими ветками.
– Да, это был приятный вклад в рождественскую атмосферу. – Рорк отстранился и провел большими пальцами у нее под глазами. – Не нравятся мне эти тени.
– Ты купил участок, умник. Тени прилагаются.
– Хочу назначить вам свидание, лейтенант, раз уж наши воскресные планы сорвались.
– Я думала, свидания теряют актуальность после сцены у алтаря. Разве в Уставе супружеской жизни не так сказано?
– Ты не прочла, что написано там мелким шрифтом. В канун Рождества, если только ничего экстренного не случится. Только мы с тобой, в гостиной. Мы откроем подарки, выпьем море яичного коктейля и будем по очереди трахать друг друга до полного одурения.
– А печенье будет?
– Вне всякого сомнения.
– Я в игре. А теперь мне пора. – Ева сунула ему свою кофейную кружку. – Пибоди ждет меня на месте. – Потом она притянула его за волосы к себе и наградила звонким поцелуем. – Увидимся.
Он гораздо лучше горячего душа и крепкого кофе умел взбодрить ее и настроить на рабочий лад. И у нее был в запасе еще один классный трюк для поднятия настроения.
Она сбежала по ступеням, схватила со столбика перил свое пальто и, набрасывая его на плечи, послала Соммерсету широкую зубастую улыбку.
– Я придумала, что подарить тебе на Рождество. Новенький, блестящий стальной штырь тебе в задницу. Тот, что ты носишь последние лет двадцать, небось уже весь износился.
Ева спустилась к машине. Улыбка все еще играла у нее на лице. Надо было признать, что, несмотря на паршиво проведенную ночь, чувствовала она себя неплохо.
Пибоди топала взад-вперед перед входом в гостиницу, когда Ева подъехала. Судя по тому, как она утюжила тротуар, либо она пыталась избавиться от лишних калорий, либо ей было холодно, – но это вряд ли, так как ее шея была в шесть слоев обмотана чем-то длинным и непонятным, – либо она была жутко обозлена.
Стоило только заглянуть в лицо напарнице, как третья гипотеза возобладала.
– Что это такое? – спросила Ева.
– Что «что такое»?
– Эта штука у тебя на шее.
– Это шарф. Моя бабушка его связала, прислала мне и велела сразу открыть посылку. Я так и сделала.
Ева, поджав губы, изучила зигзагообразные красные и зеленые полосы.
– Нарядно.
– Он теплый и красивый и как раз по сезону, не так ли?
– Наверное. Ну, так все-таки: вызвать санобработку или тебе нравится та муха, что тебя укусила?
– Он такой ублюдок. Полная, стопроцентная задница. И как меня угораздило связаться с таким кретином?
– Не спрашивай меня. Нет, серьезно, – Ева вскинула руку. – Меня не спрашивай.
– Разве я виновата, что у нас туго с бюджетом? Нет, не виновата, – объявила Пибоди, тыча пальцем в лицо Еве. – Разве я виновата, что его дурацкая семья живет в дурацкой Шотландии? Нет, я так не думаю. Ну и что, если мы провели какие-то жалкие пару деньков с моей семьей на День благодарения? – Конец длинного шарфа взлетел и затрепетал на ветру, когда Пибоди взмахнула руками. – Моим родственникам хватило ума жить в Соединенных Штатах Америки! Разве не так?
– Я не знаю, – опасливо ответила Ева, потому что глаза Пибоди загорелись маниакальным блеском. – Их так много.
– Ну, тогда я скажу: да, им хватило ума! И я упомянула – мимоходом, чисто случайно, – что, может, нам лучше остаться дома на Рождество. Ну, ты понимаешь, это же как-никак наше первое Рождество вместе, хотя, судя по тому, как он себя ведет, оно может оказаться последним. Тупой недоумок. Эй, ты чего пялишься? – набросилась Пибоди на мужчину, который оглянулся на нее, проходя мимо. – Давай-давай топай. Тупая задница.
– Эта тупая задница – всего лишь ни в чем не повинный прохожий, один из тех, которых мы присягали защищать.
– Все мужики такие. Все до единого. Он обозвал меня эгоисткой! Сказал, что я не желаю делиться. Ну уж это полная чушь! Разве он не носит мои серьги? Разве он…
– Если он еще что-то твое носит, я категорически не желаю об этом знать. Мы на работе, Пибоди.
– И вовсе я не эгоистка, и вовсе не глупо я себя веду. А если ему так приспичило ехать жарить каштаны в Шотландии, пусть катится к той самой матери. Я этих людей не знаю.
По ее щекам покатились слезы, и Ева заволновалась.
– Нет, нет, нет! Нет! Никаких слез на работе. Никаких слез перед местом преступления, черт тебя дери!
– Его родители, его семья, его кузина Шейла. Ты же знаешь, как он всегда о ней рассказывает. Нет, я просто не могу туда поехать. Мне еще надо сбросить пять фунтов, и я еще не прошла до конца курс по уходу за кожей. Мне надо сузить поры, а то сейчас они напоминают лунные кратеры. А на билеты уйдет наш месячный бюджет. Почему мы не можем просто остаться дома?
– Я не знаю. Не знаю. Ну, может, потому что он-то уже гостил в твоей семье на праздники и…
– Но он уже знал моих родителей! Разве не так?
В глазах у Пибоди все еще стояли слезы, заметила Ева, но сами эти темно-карие глаза горели такой яростью, что непонятно было, как слезы до сих пор не превратились в пар.
