Конечно, стать самостоятельным автором она вряд ли смогла бы. У неё не было своих сюжетов и идей – ничего, кроме стремления вписаться в сюжет его прозы и жизни. Или вписать его – как героя и гения, недосягаемого друга, поверенного, любовника. На волне этого влечения её порой возносило на такие высоты, что он казался себе подсобным рабочим на необъятной ниве языка, по которой она проходила гордо, как хозяйка, купаясь в лучах солнца и сжимая в ладонях ядрёные колосья спелой пшеницы. А он? Прилежный литератор второго ряда, старательный, но бескрылый, незаслуженно заброшенный в красочную стихию языка.
Ему вдруг стало жалко себя: она, хотя и «никто», достигает бессмертия, а он, как подёнщик, строчит материал для её любовных воспарений. Да ещё она просит заочных ласк в награду за любовь, которая её же возносит над ним. Он ей отвечал, жалуясь и заклиная:
Она ответила, перенося его загробные упования на более насущное:
Подчас он физически ощущал, какого накала достигает их близость там, далеко от него, за лесами и реками, за ветрами и облаками, и это не могло не отдаваться в нём головокружением, почти достигая точки последних содроганий.
Что ещё могло бы с ними случиться, даже в лучшем из миров, если уже наступило вот это: речь, переходящая в стон и содрогание? Она отстаивала превосходство фантазии над реальностью, и даже не превосходство, а всеобъемлемость: