Рот, орган речи, – промежуточное звено между мозгом и лоном, органами мышления и зачатия. Если у женщины при разговоре выразительно растягиваются губы, если она чётко и обаятельно выговаривает слова, значит есть высокая вероятность того, что столь же выразительно она произносит «глаголы бытия».
У художника Вагина были две любимые картины: «Происхождение мира» Гюстава Курбе и «Крик» Эдварда Мунка. Он пытался понять, что же их объединяет, и вдруг осознал, что это две вариации на одну тему. Зияние, из которого исходят любовь и смерть, порыв желания и вопль ужаса. Разверстое лоно, разодранный рот. И задумал написать картину, которая объединит Курбе и Мунка в одно целое.
Он много раз брался за кисть, но замысел оставался голой схемой. Нужно было наполнить его чувственным опытом, возродить в своей памяти то, что хотя бы отдалённо приближало к нему. И тогда он вспомнил две истории своей молодости, чтобы на холсте соединить их в одну.
В этой женщине была загадка. Чем она так притягивает его? Да, понимающая, образованная, одного круга. Но этого недостаточно, чтобы вызвать такое сильное влечение. Никаких особых статей и красот.
Ему нравилось с ней разговаривать. И порой он ловил себя на том, что уже не столько воспринимает смысл слов, сколько наблюдает за тем, как она их произносит, как округляется и удлиняется рот, как играют уголки губ. Иногда он даже переставал слышать и понимать, будто это беззвучная пантомима или речь на незнакомом языке.
Когда наконец пала последняя завеса, он вдруг понял тайну и прелесть «другого» разговора. Она не просто раскрывалась ему, но и внятно говорила с ним оттуда. Это была та же самая свободная, осмысленная речь, в которой было место и страсти, и согласию, и дразнящей шутке, и бурному спору. Эти уста ликовали, убеждали, подсказывали – но при этом чётко выражали каждую мысль, поворот темы. В ритме этих движений ощущалась даже пунктуация – и доставляла осязательную радость. Особенно в моменты двоеточий, когда всё замирало в ожидании, и тире – сильные всплески.
И заключительный аккорд прозвучал как возглас благодарности и хвалы. Когда они, разъединившись, лежали рядом, он сказал:
– Потрясающий разговор!
И вспомнил, как влюбился в её рот, как был заворожён её речью.
Она засмеялась:
– Как же я теперь буду при тебе разговаривать с другими? Мне будет стыдно, как будто я голая.
Этот двойной разговор мог бы продолжаться между ними целую жизнь, но профессия и призвание вскоре увели её в далёкую страну. Теперь он мечтал о том, чтобы увидеть выражение её губ, когда она говорит на иностранном языке.
Внешность у нее была не особо привлекательная, но задевающая. Можно было пройти мимо неё, даже не заметив, а можно было невольно заглядеться и «запасть». Выделялись губы. Они были твёрдо сжаты и выдавали редкое упрямство. В чём оно могло бы проявляться? В том, чтобы изрекать догмы и лозунги, призывать на штурм, вести за собой толпу, убеждать оппонентов на диспуте? Или исступлённо впиваться в мужские губы, будить зверя, целовать, задыхаться? Это ему предстояло испытать на себе.
Когда они впервые ужинали вместе, он не отрываясь смотрел на её губы. Как она грызла куриную косточку, как подхватывала губами ягоды с пирожного, слизывала крем. Он влюблялся в эти губы, как будто они были самостоятельным существом. И уже чувствовал ту же хищность в её глазах, руках, в том, как она, натягивая свитер, выгибала грудь. Потом всю ночь он укрощал её, выбивал из неё спесь, а проснулся от жжения – через его грудь тянулась цепочка красноватых следов. Это была не помада. Она лежала рядом и насмешливо смотрела на него, поджав губы. И вдруг спросила:
– Ты еврей?
– Наполовину, – пробормотал он.
– Ненавижу! Что ни мужик попадётся, то еврей. А других нет.
И ещё сильнее сжала губы.
Он набросился на неё, впился в губы, чтобы их разжать. На нижней губе выступила капелька крови, которую он поцелуями стал размазывать по её лицу, по всему телу. Она показала ему свои соски и засмеялась:
– Рожу от тебя ребёнка, буду кормить, вырастет здоровый, кровь с молоком.
Он не мог понять, что притягивает её к нему: страсть или ненависть, пока не сообразил, что для неё это одно и то же. И всё, что происходило между ними, их сплетение, слияние, разговоры, – было чередой поцелуев-укусов. Когда она до боли сжимала его в себе, он вспоминал миф о vagina dentata, «зубастом лоне».
Эта сладкая боль продержала их вместе ещё недолго.
– Есть в тебе хоть капелька любви? – спросил он её напоследок, пытаясь поцеловать.