Что касается экзистенциализма, она ему объяснила: в истине можно только быть, а не знать её. Важно не
– Пусть любовь поиграет, она у нас ещё совсем младенец.
И поясняла:
–
– Я существую? – однажды спросил он, находясь в ней.
– Да, ты настоящий экзистенциалист, – похвалила она его за глубину подхода.
А ещё она придумала «существовать» как переходный глагол.
– Ты меня существуешь, – говорила она.
Это была не отвлечённая метафизика – она философствовала телом, каждым движением, и называла это рефлекси́ей – именно с таким ударением, как было принято в её кругу.
– Рефлексировать, – объясняла она, – это делать поворот, сгибаться назад, отражать, – а ведь мы этим и занимаемся всё время, правда? Сгиб и разгиб, постигаем друг друга в зеркале жестов, прикосновений.
Иногда её «философский подход» казался ему слишком книжным, – но ведь это были не только слова, за ними поднималась такая буря, безумие, даже зверство!.. Иррациональное шло по следам рационального, чтобы его опровергать, как и полагается в философии абсурда. И бывало так, что после возвышенных слов она делала ему больно.
– Иногда я чувствую то, до чего даже Достоевский не додумался: словно я – подпольная женщина, – говорила она. – Не бывает любви без боли, я хочу, чтобы ты по мне сох.
Он и впрямь начинал сохнуть, худеть, но это даже помогало ему ощущать себя парящим от этой необыкновенной любви.
И вдруг он почувствовал, что разговор начинает иссякать. Какие-то реплики, фразы, произносимые телом, звучали невпопад. Стали замолкать её плечи и бёдра.
– Ты сегодня молчала, – сказал как-то он.
Она ответила:
– Да, я тебя понимаю. А себя не понимаю.
Потом добавила, как бы в своё оправдание:
– Всевышний говорит глаголом тишины…
У него сжалось сердце от тяжёлого предчувствия.
Через несколько дней она рассказала ему, что начала работу над новой книгой «Ничто как вопрос и ответ». И объяснила: «ничто» – то, что приоткрывает сущее, позволяет спрашивать о нём. Животное целиком принадлежит бытию и не задаётся вопросами. А человек вмещает в себя ничто. Ты видишь какое-то явление – и спрашиваешь: почему оно, зачем? – поскольку сам не принадлежишь ему. И вообще ничему. Как «посторонний» у Камю.
– Понятно: это ничто как вопрос. А ничто как ответ?
– А вот это я и хочу исследовать. Что, если единственным ответом на этот вопрос, задаваемый из ничто, оно само и является? Оно позволяет нам спрашивать, оно же и даёт ответ. В чём смысл того, другого, всего? – Ни в чём. Точнее: в ничём.
– Жутковатая философия, – сказал он. – Ты долго и всерьёз собираешься над этим работать?
– Не знаю. Я ещё ближе к началу.
Ещё через несколько дней она ему позвонила и сказала:
– Надеюсь, ты меня поймёшь. Я действительно углубилась в эту книгу. И хочу её дописать. А книги пишутся жизнью. Мне нужно прожить её до конца.
На этот раз он понял её по телефону.
В Институте научной информации (ИНИ) было много отделов: физика, биология, философия… А ещё отдел общих проблем, где изучали способы получения и передачи информации и старались влезать в дела всех других отделов. Там служил Дан, который прекрасно разбирался в научной информации, намного лучше, чем во всей остальной. А Марина работала в отделе переводов. Там был великолепный штат переводчиков по разным отраслям знания, всего с одним присутственным днём в неделю. И этот день многими сослуживцами воспринимался как праздничный, потому что общение с Мариной навевало именно такое чувство.
Марина была вызывающе умна, но этот вызов воспринимался не сразу. Она говорила порой замысловато, порой просто, но даже обычные слова содержали в себе какую-то изнанку, иронический намёк или выверт, возможность всё переиначить. Если собеседник тоже был умён, это воспринималось как игра в подтекст, а если глуп – то как ехидство. Но поскольку она вращалась в основном среди учёных, её слова понимались как тонкое мерцание смыслов.
Дану часто вспоминался один разговор с ней. Тогда быстро набирала популярность теория «запутанных частиц», над которой ещё в 1930-е издевался Эйнштейн. Но сам он, по сути, её и сформулировал, как негодную гипотезу, насмешливо назвав «жутко-призрачным действием на расстоянии». А десятилетия спустя эта гипотеза начала подтверждаться, к позору и к заслуге Эйнштейна. Запутанные частицы взаимодействуют, даже если находятся в разных галактиках или на противоположных концах Вселенной. Действие, произведённое на одну частицу, мгновенно влияет на состояние другой, независимо от расстояния между ними; а это означает, что скорость света, вопреки основному постулату Эйнштейна, может быть превышена. Между запутанными частицами есть загадочная связь, природа которой ещё неизвестна науке.