Тогда, в годы взлёта этой теории, Дан спросил у Марины, как лучше перевести с английского entangled particles: «запутанные» или «перепутанные»?
– Чаще переводят «запутанные».
– А в чём разница? Может быть, здесь есть тонкий физический смысл?
Она засмеялась:
– Физического, кажется, нет, а романтический есть. Если частицы просто влюблены друг в друга, значит запутались. А если поженились, значит уже перепутались.
Этот ответ не оставлял его в покое. Всё время Марина воображалась ему как «запутанная» частица. А лучше бы «перепутанная». С ним самим.
Не только говорить с Мариной, но и просто созерцать её было захватывающим приключением. Взгляд мужчин притягивали неуловимые очертания её груди. Трудно было определить её «на ощупь взгляда» – она не носила обтягивающих кофточек, оставляя любознательных в неведении. Её одежда была не мешковатой, а достаточно свободной, чтобы обрисовывать движение груди, но не её форму. Это усиливало её притяжение, желание коснуться того, что скрыто от взгляда.
– У неё таинственная грудь, – сказал один острослов из отдела философии. – Мы как агностики перед загадкой божества: не можем ни утверждать, ни отрицать его свойства и даже само его существование.
Или, как шутил другой, «нам дано воспринимать её энергию, но не сущность». Если сущность недоступна для прямого познания, то энергия воспринимается непосредственно, то есть воспламеняет. И действительно, при движении там проступала динамика пространства, которое жило, дышало, перемещалось, сминало ткань, играло складками, но своей сложной топологией ускользало от простых геометрических решений. Это было место силы, место жизни, за ним можно было завороженно следить, как за очертаниями набегающих волн.
Две-три женщины из институтского окружения, задумав подражать Марине, приобрели блузки и платья свободного покроя, но на них эта одежда выглядела бесформенно, грудь вообще не просматривалась. В чём тут загадка? Один философ предположил, что женская грудь существует в двух состояниях: как материя, которая замкнута своей формой, – и как энтелехия, которая сама формирует своё пространство. И только во втором случае, у редких женщин, свободный покрой даёт ощущение подвижной наполненности.
Гипотезу эту обсудили, но лучше всех выразился сотрудник отдела биологии, который в свободное время писал стихи. Он смотрел на Марину с обожанием и назвал её «живогрудой». Это определение стало передаваться из уст в уста, и если о какой-то даже незнакомой женщине говорили «живогрудая», то у мужчин от одного этого слова возникало волнение в крови.
Среди тех, кого волновала Марина, Дан был далеко не самым заметным. Но у него была одна привилегия. Они были на «ты», потому что вместе учились в университете, правда, на разных отделениях: она – на английском, он – на прикладной лингвистике. Они вращались в разных компаниях, почти не пересекались. А когда года два спустя он встретил её в ИНИ как коллегу, она уже выросла в ту удивительную женщину, которую все мужчины, ещё не равнодушные к таким чарам, боготворили.
Всё шло своим чередом; женщина не отвечает за чувства мужчин, если сама на них не отвечает… И если бы не случайный разговор, жизнь повернулась бы иначе. Точнее, не повернулась бы, а продолжала свой бег по избитой колее.
Как-то в обеденный перерыв в институтской столовой Дан разговорился с Игнатьевым, шефом отдела физики и в своём деле немалой величиной. Ещё не так давно разработки этого отдела гремели на весь институт и даже по всей стране. Мультиверсум, гениальный Эверетт, квантовые эффекты, принцип нелокальности, кот Шрёдингера, живой или мёртвый… Дан полюбопытствовал, как лично он, Игнатьев, в те героические дни успевал добыть и переработать столько информации по самым горячим следам мировой науки?
Игнатьев усмехнулся:
– Были хорошо налажены переводы. Переводилось всё, что мне было нужно.
– А в нашей институтской библиотеке этих источников не было?
– Не было.
– Переводила Марина? Лично для тебя?
– Ну что теперь греха таить…
– Повезло тебе!
– Ну, знаешь… Личный спецхран.
И Игнатьев пошловато улыбнулся.
– И как долго был открыт этот спецхран?
– Пару лет, а может, и дольше.
– А потом закрылся?
– Закрылся. Но и актуальность проблемы для нас исчерпалась… Потому что перескочила наша страна в совсем другой мир. Не квантовый, а… конфликтовый. Какой там Хью Эверетт, когда у нас своих проблем выше Эвереста…
И Игнатьев стал скучно рассуждать о том, как урезаются расходы на науку.
Дан вернулся в свой крошечный кабинетик… С кем? – с Игнатьевым?! С этим… с этим… Он вдруг физически ощутил боль в сердце и потёр себе грудь. Ночь не спал и довёл себя, как говорилось в институте, до состояния плазмы.
Хотя Марина проводила на рабочем месте только день в неделю, с ней можно было связаться и в другие дни: забежать к ней домой или посидеть в близлежащем сквере и там что-то срочное перевести, обсудить. Дан ей позвонил и попросил о встрече. Была середина осени, зелёные листья мешались с жёлтыми, и растрёпанные листья клёнов уже бесстыдно багровели среди холодных полутонов.