Вскоре она его прогнала – дела! – а на ночь опять позвала к себе. Нельзя сказать, что он узнал от неё что-то новое, какие-то там особые позы, приёмы. Да и что нового можно узнать об этом, пусть даже она старше его лет на десять-пятнадцать? «О, нашей жизни скудная основа, куда как беден радости язык!» Скорее, она что-то узнавала о нём – и делилась с ним этим знанием. Положила ладонь ему на бедро, а другой охватила ступню. И он чуть не вскрикнул от электрической искры, пробежавшей по всей ноге. Она знала, где у него искрило и как замыкать этот ток на него самого, превращать тело в комок наслаждения. А потом замыкала его на себя…
В минуты слияния – а они продолжались и час, и два – она не выключала ночник и заглядывала ему в глаза, где отражалось всё, что происходило между ними. Если он смыкал веки, приоткрывала их губами. Она вбирала глазами этот мерцающий блеск и переливала в себя, отзываясь сильными толчками, чтобы желание, пронизывая их обоих снизу доверху, возвращалось по кругу.
Что такое опыт? Не заученность, не повтор, не умелость, а свобода самораскрытия, когда всё, что было, переходит в то, что есть, – преисполненность. С ним была женщина, испытавшая, вероятно, всё, что дано испытать на долгом женском веку. Резкая, определённая, выработавшая свой «стиль». И вместе с тем щедрая к нему всей своей смелой плотью, властно берущая, но ещё больше дающая. Она не ждала, когда он попросит, а сама угадывала, что ему нужно, – понимала это лучше, чем он сам. Зрелый писатель отличается от начинающего не тем, что знает какие-то особые приёмы. Все они известны и описаны в учебниках поэтики, риторики, стилистики, в этой камасутре литературного ремесла. Но большой писатель этих приёмов, по сути, и не знает, давно забыл о них. Он выражает себя, а все эти приёмы сами идут в ход, когда понадобятся. Это как музыка: звучит то один инструмент, то другой, а получается ли из этого симфония ощущений? У неё – получалась, иногда даже оглушала его, и, почувствовав это, она делала «декрещендо».
Голос у неё был хрипловатый, прокуренный, хотя она уже давно не курила. И от этой хрипотцы его уже на второй день знакомства начинал бить страстный озноб. Когда она в конференц-зале говорила с подиума, он порой закрывал глаза, чтобы остаться наедине с её голосом и воображать, что будет, когда через несколько часов он постучит в её номер…
В последнюю, бессонную ночь финальные аккорды перемежались разговорами.
– Кто твой любимый герой? – спросила она.
Он не мог сообразить, в голове вертелись только лишние и маленькие люди, да ещё преступники и мещане.
– А мне нравится Фёдор Карамазов, – поделилась она. – Он, конечно, злодей, распутник. Но совсем не Дон Жуан. Я терпеть не могу донжуанов, которых тянет на клубничку. А Карамазов гоняется не только за красотками, он жалеет каждую бабу, дурёху, дурнушку, старушку, всех неоприходованных. Зажигает в них искорку, чтобы и им перепало то, чего они были лишены. Убогих, хроменьких. Он в каждой видит женщину, со своей изюминкой. И они к нему тянутся.
– Но ведь он противный, жадный, нечистый. Неужели ты хотела бы с таким?
– Нет, не хотела бы. Но я знаю женщин, которых этот всеядный старик мог бы спасти от тоски и одиночества. На них ни один мужик не позарится, как на самый дешёвый и уже просроченный сорт женского мяса. А мне такой похотливый старик не нужен, потому что я сама себе Карамазов. У меня были ой какие мужики, супермены, но меня хватало и на то, чтобы иногда на минуточку пожалеть и завалящих. Вижу, он совсем доходит от одиночества, а живая искорка в нём всё-таки есть, я её и раздую. Сколько таких полудохленьких живёт в одном нашем доме! Помирают от отсутствия любви и ласки. Иногда им достаточно одного внимательного женского взгляда, чтобы взбодриться. Глаза – тоже половой орган, иногда даже главный. И не нужна им стряпуха-прислуга, это они и сами могут, а вот чтобы приласкать, не побрезговать… Я почти в каждом мужике могу найти такой огонёчек. Конечно, если захочу. Если найду достойным…
– И я тоже из этих, полудохлых? – перебил он её упавшим голосом.
Она мигом себя осадила:
– Ни-ни, и не думай. Ты орёл, разве сам не видишь? Сколько ты в меня излил за шесть дней? Небось целый литр. А я говорю о тех, из кого даже капельку с трудом выцедишь. Забытых, ненужных, сданных в утиль. Не скажу, что я такая добренькая. Но иногда пыталась. Ради чего? Глупо отвечу, как из книжки, – ради жизни на земле. Так она из нас прёт, перетекает друг в друга, солёный запах, густой замес…
Утром на прощание она коротко его поцеловала и, не выражая грусти и сожаления на лице, ушла, катя перед собой большой чёрный чемодан.
Вдруг ему представилось, что в этом чемодане уложено множество банок разного размера: от литровых до крохотных пробирочек – с волшебным эликсиром жизни.
Возвращаясь в свой номер, он вспомнил её вопрос первого дня: «Жить хочешь?»
Жить не хотелось.