Его особенно возбуждала в женщинах леность и прохладца, когда они отдаются вполсилы, как бы между прочим. С одной из коллег они как-то оказались наедине в офисе: готовили служебный документ, обсуждали детали. Оба занимались литературой, в том числе пушкинским наследием, а тут приходилось корпеть над канцелярской рутиной. К тому же отношения между ними сложились сухие, натянутые, поскольку к Пушкину они подходили с разных сторон. Он – с эстетической, она – с биографической. Он прослеживал линию Пушкин – Пастернак, а она Пушкин – Ахматова. Сейчас, в этом тоскливом согласовании официального текста, в натужном поиске обтекаемых фраз, между ними повисло раздражение, уже готовое взорваться.
– Нет, так не пойдёт, – в очередной раз она отклонила его вариант.
Угрюмо и надменно замолчала. Рыжеватые волосы с медным отливом. И вдруг он почувствовал острейший укол желания. В очередной паузе, когда работа опять застопорилась, он вдруг набрался смелости – и бросился как в омут.
– Можно поделиться гипотезой? Бывает, что накипит на душе, и весь свет не мил, и тогда вспоминаешь о роскоши простого человеческого общения. Помните у Пастернака: «Роскошь крошеной ромашки в росе, / Губы и губы на звёзды выменивать!»? Представьте, что мужчина обратился бы к женщине с большой человеческой просьбой. Он знает, что безразличен ей, и этим она ему особенно дорога; пусть такой и останется, бросит ему частицу себя с презрением, как подачку. Могла бы она ему ответить: «Если уж так хотите, вот, пожалуйста… а мне всё равно. До такой степени, что я и противиться не буду. Отговаривать, объяснять – себе дороже»?
Она усмехнулась и задумалась.
– Если уж очень безразличен, то могла бы. Вспоминается Ахматова: «Когда душа свободна и чужда медлительной истоме сладострастья…»
Поправила рукой волосы. Загадочная улыбка. Вопросительный взгляд.
– Да, здесь.
Она подошла, приподняла подол, сбросила трусики и села к нему на колени, выгнувшись и запрокинув руки за голову. Выставила вперёд груди, небрежно полуприкрытые свободной блузкой. Уселась на него как на медицинский прибор или спортивный снаряд. Чуть-чуть поёрзала, как будто выполняя предписанное упражнение. Холодно, с ленцой, отвернувшись и безучастно разглядывая стену. Её коленки двигались при этом машинально, будто она сбегала со ступенек или скакала через верёвочку, даже не замечая, что делает. И от этой её лени, от равнодушных поёрзываний он почти мгновенно кончил так горячо и порывисто, что она чуть с него не слетела. Извинился. И почувствовал, что хочет ещё сильнее.
Она удивилась, пожала плечами и опять присела, всё так же безучастно поёрзала. Но он держался крепко, наливался силой в ответ на её равнодушие. Она опять заскользила, с презрительно-отсутствующим видом, как бы поторапливая его, чтобы поскорее с него соскочить; но он всё глубже заходил в неё. Бретельки соскользнули с её плеч, груди покачивались перед его лицом, чуть обвисшие и тоже как будто ленивые, тяжёлые, со вздутыми крупными сосками… И вдруг он почувствовал её участие. Она ещё круче выгнулась, почти касаясь грудями его лица, запрокинула назад голову, а колени её напряглись и сжали его бёдра. В её скольжении всё ещё чувствовалась небрежность, но уже намеренная. Неохотно, отстранённо, с ленцой, но уже явно заигрывающей, ускользающей – и зовущей к погоне.
«Только бы не сдаться, пусть придёт первая», – думал он, стараясь и себя настроить на такую же ленивую волну, расслабленность, безучастность.
Вдруг она охватила его голову, прижала к себе и расплющила груди о его лицо. Под его губами оказалась ложбинка, которую он лизнул, – чуть солёный вкус и ореховый запах. Она положила его руки себе на бёдра, чтобы он ещё глубже в неё вошёл. Завершила сильными толчками, к которым он хотел добавить свои, – но решил сберечь до возможного нового захода.
Она продолжала восседать на нём, слегка обвиснув всем телом и уткнувшись лицом в его шею. Когда он попытался погладить ей волосы, она отстранилась, встала, поправила бретельки и молча вышла из комнаты. Он решил, что она не простит ему своей капитуляции – и всё кончено…
Но через несколько минут она вернулась. Легла боком на пол, подложив себе под голову неведомо откуда взявшуюся подушку. Он прилёг сзади и редкими, медленными толчками входил в неё, а она, отвернувшись, почти не двигалась ему в ответ. Их обуяла такая лень, что они не заметили, как закончился рабочий день и в коридоре послышались шаркающие шаги уборщицы.
На следующий день, быстро покончив с документом, они сидели за тем же столом и с увлечением писали совместную статью «Загадка холодного эроса» – в основном на пушкинском материале.
Он говорил, она записывала: