При первом знакомстве она показалась ему волшебно-воздушной, парящей. Сиреневый шарфик вокруг шеи, крупные белые жемчужины на груди – и разговор в полкасания, легко переходящий с темы на тему, но при этом не пустой и не пошлый, а полный каких-то намёков, недомолвок, тонких отсылок. Как будто они вдвоём поднимаются на воздушном шаре, сбросив весь балласт, и летят по воле ветра, который несёт их в неведомую даль. Он вдруг ощутил, как не хватает ему в жизни блаженной лёгкости… Он не смел и надеяться, что может всерьёз её заинтересовать. Трудно давались ему первые звонки и разговоры с ней – казалось, что он отвлекает её от чего-то гораздо более важного, что вокруг неё полно людей, имеющих на неё гораздо больше прав, чем он. Но вскоре выяснилось, что у неё не так уж много подруг, что никто не обивает её пороги, что у неё вполне хватает свободного времени, чтобы отзываться на все его приглашения. Театр, кино, ресторан, прогулка на пароходе… Ему не давала покоя загадка: почему вокруг этой обворожительной женщины такое разреженное пространство, почему в нём так легко нашлось место ему, почти постороннему, без общих близких друзей.
Однажды она взяла его с собой в магазин за покупками. Он ещё мало знал о её гастрономических пристрастиях. И не мог понять, почему эта женщина, с богатым воображением и тонким вкусом, так спешит в мясной отдел и закупает там шматки сочной говядины, с кровавыми прожилками и белыми вкраплениями жира. Его подташнивало от сладковатого чада, который иногда заполнял кухню, когда она, отвлёкшись «на минутку» от варки и жарки, подбегала к нему, садилась ему на колени… Ему казалось, что она и на него как-то плотски поглядывает и играет далеко не в безобидные игры, когда покусывает его шею или грудь, как бы пробуя на вкус будущий деликатес.
– Ты пробуждаешь во мне – как это сказать, зверицу? Отчаянную самку, которая хочет пожрать своего самца.
Конечно, его волновала эта плотоядность, когда она набрасывалась на него, душила своими плечами и грудью, сильными толчками загоняя вглубь своего тела. Когда впивалась ногтями в его спину. Просила прощения за причинённую боль – и тут же хищная волна снова накатывала на неё, и она жёсткой игрой бёдер пыталась вытряхнуть из него последнюю каплю. Даже после извержения она долго ещё не отпускала его, держала в крепких объятиях и вертела ключом в скважине, пытаясь ещё глубже распахнуть дверь в себя…
А наутро, пока он ещё мертвецки отсыпался после ночных игр, она пружинисто вскакивала, набрасывала на себя новую кофточку – никогда не повторяла наряда в течение недели – и ехала в свою контору. Тонкие духи, сиреневые, светло-жемчужные или нежно-жёлтые тона одежды – цвета «северного сияния» или «лимонной тени». Походка лёгкая, упругая, чуть откинувшись и поигрывая грудями, как будто воспаряя над собой… Фея! В конце дня возвращалась, кормила его мясом, щупала мускулы – ты у меня сильный зверь! – стягивала на пол, размётывалась и кружилась над ним, и опять наползала, обвивалась вокруг него, заглатывала, как крупный хищник мелкого… Почему-то в общении с ней ему часто вспоминались «весомые», книжные слова – поэтические, архаические…
Он проводил несколько дней у неё, а потом возвращался к себе на остаток недели. Не мог понять её и себя. Как в ней сочетается такая воздушность и плотоядность? И вдруг понял, что в ней воплотилась его давняя, ещё юношеская мечта о двух женских типах. Парящая в облаках невеста – и хищная самка. «Птица» и «змея». В ней обе. Она, как увеличительное зеркало, возвращает ему образы его желаний. Да и внешность её порой менялась. То она казалось ему ослепительной красавицей, то в ней проступала бледность, несоразмерность черт, чуть ли не уродство. Опухшие веки. Скорбная морщинка у губ. Слишком острые локти. И вдруг всё это исчезало – и опять наплывало сияние глаз и белизна рук. Но какая же она на самом деле? Она до странности мало рассказывала о себе, как будто у неё не было отдельного прошлого и её настоящая жизнь началась только с их встречи. А всё прежнее было только азбучно простым введением: мама и папа (давно разъехались), школа, институт, работа, «офисный планктон»…
Однажды они отправились в недельный круиз. Вокруг было много музыки, шума, сверкания, «вечный праздник». Сначала это возбуждало, потом стало утомлять, и тогда они открыли для себя особую тишину, в которой могли подолгу быть вместе. Спускались в свою каюту, смотрели на море, а потом вдвоём «отдавались» ему. Просто замирали друг в друге. Остальное делала стихия, которая своими колыханием и толчками наполняла их близость. Они лежали тихо, слившись телами, только качка отдавалась в них, только движение ветра и воды прибивало друг к другу. Через них шевелилось море, дышал ветер, чтобы сами волны совершали за них действие любви…