За все месяцы их близости он ничего не пытался о ней разузнать. Даже если была такая возможность, старательно избегал, как будто боялся узнать о ней нечто такое, что их разлучит, разобьёт его чувство. Общих знакомых у них не было. Они любили проводить время вдвоём, посторонние были им не нужны, они почти не ходили в гости, не встречались в компаниях.
Вдруг ему вспомнился давний школьный приятель, который, как оказалось, учился с ней в одном институте. Он ему позвонил и спросил о ней, ничего не рассказывая об их отношениях, просто упомянув своё впечатление от их первой встречи.
– Сильное впечатление? – переспросил приятель. – Прости, но она самая серенькая из всех мышек, которые обитали в нашем институтском подвале. Просто классическая «душечка», помнишь Чехова? О ней даже и вспомнить нечего. Уборщицы со швабрами и те были интереснее, среди них одна была прехорошенькая. Впрочем, нет, помню, как она однажды перед экзаменом плакалась мне, что препод её не любит и наверняка срежет. На неё не обращали внимания, никто с ней не дружил, да она и не бывала на наших тусовках. Так что мне про неё и сказать нечего.
Он решил узнать о ней с другой стороны – зайти не вовремя. Вообще опаздывать, подводить, «динамить» – всё это было не в её характере. Но порой она вдруг «западала». Не отвечала на звонки или не сразу их возвращала. В её жизни угадывались какие-то маленькие паузы. Неясно было, чем она их заполняет. И вот он пришёл к ней в неурочный день и час, когда они обычно не встречались. Она открыла ему и удивилась, но не слишком, как будто даже не совсем его узнала. Они прошли в гостиную, молча посидели. Вроде бы и говорить было не о чем.
– Я тебя не ждала, но рада, что ты пришёл.
– А чем ты сейчас занимаешься?
– Да ничем, просто сижу. Собиралась включить телевизор. Да так и не собралась.
Её лицо показалось ему странно стёртым, как будто без макияжа, хотя косметикой она почти не пользовалась.
– Ты сегодня какая-то… – Он замялся.
– Никакая? – спросила она резко, но в её голосе не слышалось ни настоящей резкости, ни даже определённой интонации, он звучал отрешённо, как на спиритическом сеансе. – Мне иногда нужно время для себя.
– Ладно, – сказал он, – я приду, как договаривались, в пятницу.
Она тихо затворила за ним дверь.
Его ещё с детства занимал вопрос: что делается в комнате, когда там никого нет? Может быть, вещи перебегают с места на место, подушка взлетает на шкаф, а ковровая дорожка ложится на её место? Когда же он появляется, все мгновенно занимают положенные им места, как ученики в классе при появлении учителя. Он иногда плотно закрывал за собой дверь, выжидал, а потом мгновенно приоткрывал крохотную щёлочку, чтобы подсмотреть, что там делается без него. Обычно ничего не делалось, только однажды ему показалось, что книга юркнула назад на полку… И вот теперь он посмотрел в щёлочку на свою подругу – и увидел, что с нею ничего не происходит, словно в покинутой им комнате. Она такая, какая есть, сама для себя. А с ним она такая, какая нужна именно ему. Другого себя у него нет. А значит, нет и другой её. Мечта юности… И пусть сейчас уже зрелость – от себя не убежишь…
Когда он пришёл вечером в пятницу, она уже так соскучилась, что с порога бросилась ему на шею. И вдруг он почувствовал детскую резвость и непринуждённость. Они летали, прыгали, ползали, скользили, катались, кувыркались, толкались, кружились… Всё напряжение ушло, не осталось ни пафоса, ни триллера, ни нуара. Только детская радость движения во взрослых телах. К полночи они заснули в полном изнеможении. А наутро он сделал ей предложение.
Прошлое женщины – это её приношение на алтарь будущего.
Позади у них обоих уже было по два брака, и, вступая в третий, они старались не думать о прошлом, – только о настоящем и будущем. Не задавали друг другу лишних вопросов – что было, то сплыло, и насколько легче идти вперёд, не оборачиваясь. Пусть и с грузом воспоминаний, но ни с кем его не деля, а значит, и не множа; ведь, впуская кого-то в своё прошлое, мы обзаводимся лишним свидетелем и взваливаем на себя ещё одну зависимость. Как сказал кто-то из мудрецов: деля со спутником свою заплечную ношу, ты невольно сажаешь его на свои плечи.
Так продолжалось года два, а на третьем жизнь замедлилась, увязла в быту, и он захандрил. Да и дела у него шли всё хуже, конкуренты постепенно вытесняли его из бизнеса, и он уже подумывал о том, чтобы уйти на покой, – накопленного должно хватить до конца жизни. Однако инстинкт завоевателя толкал его вперёд, он пытался открыть для себя новые горизонты. Она видела его маету и метания, но не знала, чем помочь, как вдохнуть в него силы. Сама – скромный музейный работник, лектор, экскурсовод, в последнее время вне штата, по вызову.
Как-то на ночь они по обычаю читали в постели. Она стала пересказывать ему сюжет любовного романа, и вдруг он, думая о чём-то своём, перебил её и извиняющимся тоном спросил: