Я распахнул штору, стал показывать ей панораму Софии, она подошла, я ещё раз попытался ее обнять, – она опять отодвинулась, но при этом не уходила, продолжала разговор о книгах и достопримечательностях. И эта непрояснённость стала досаждать нам обоим. Я убеждал её, что нам будет хорошо вместе, мы взрослые люди, понимаем друг друга, у нас общие интересы, мы здесь одни, нам никто не мешает. Эти день и ночь, вплоть до отлёта, – пусть они будут наши. Кажется, в порыве красноречия я даже повысил голос.
Она собралась уходить, я пошёл её проводить.
– Господи, – сказала она в коридоре, – я-то думала, что встретила своего человека. Что мы будем видеться в Москве. Как-нибудь устроимся (она так и сказала, поскольку была замужем). Я уже придумала маршрут, по которому мы будем ходить друг к другу. А теперь вы всё разрушили своим нетерпением или, правильнее сказать, бесчувственностью. Нам надо было лучше узнать, войти в доверие, ощутить друг друга. Тогда получилось бы и всё остальное. Вы сами всё разрушили.
В этот момент я понял, что, да, сам разрушил наше прекрасное будущее в Москве, но – сознательно. Я был столь настойчив именно потому, что не хотел заводить отношения с замужней женщиной. Такой у меня был, как говорится, бзик: можно всё что угодно, но не это. В то же время у меня был долг «вести себя по-мужски», оценить по достоинству её прелесть, наряд, весеннее платье… и меня действительно влекло к её коленкам. Получилась распялка чувств: желая этого, я этого не желал. Стараясь поспешно завязать узел этой связи, я одновременно разрубал его. Уж лучше не добиться своего, чем добиться чужого. Не исключаю: если бы она согласилась, я был бы даже готов разыграть внезапный мужской провал. У меня не было сил отказаться от влечения к этой женщине, но хотелось сделать так, чтобы она сама отказала мне, – переложить на нее ответственность за нашу невстречу. Вот в такие игры иногда играют сами с собой взрослые мужчины. А бремя ответственности – за уход, за срыв ожидания, за обман надежды – опять-таки ложится на женщину. Стыдно? – Стыдно.
– Понимаю, – сказал я на прощание, в конце длинного коридора. – Мне очень горько, я сожалею и прошу прощения. Всё должно было сложиться иначе.
Наверно, сильной и жаркой мольбой, встав на колени, еще можно было что-то исправить, а в дальнейшем, добившись новой встречи, загладить вину. Но я не хотел вовлекать ее в двойную жизнь, а своей силы прямо это сказать не было. Еще не хватало мне, пригласив ее в свой номер, учить морали. На мне лежал мужской долг выразить ей, насколько она желанна, – и одновременно человеческий долг не вести подкоп под её семью. Мне казалось, что женщина скорее простит избыток и нетерпеливость желания, чем отсутствие такового. Я попал в капкан двух долженствований, одно из которых ещё и подогревалось чувством…
Когда она уходила от меня, я не сводил глаз с её чеканно сгибавшихся коленок. Чок-чок – как вошла она в мою жизнь, так и ушла.
Телефона я не попросил. И вскоре пожалел об этом. Мы могли бы бродить по набережной Москвы-реки, говорить что-то нежно-несуразное, и я ещё хотя бы раз заглянул в её фиалковые глаза…
Я не знал точно, где она жила, но полюбил прогулки по окрестностям, которые сближали нас. По Шаболовке или к Нескучному саду, к Калужской заставе, где, кстати, происходит действие тургеневской «Первой любви». Не то чтобы я искал встречи, но было приятно бродить по тем местам, где, может быть, час назад проходила она.
А потом она сама стала меня навещать. Так же чётко стуча каблучками. Она приходила ко мне в предрассветные часы – и за полночь, когда я пытался заснуть. Меня тревожил вопрос: зачем она пришла в мой номер такой нарядной? Какой знак хотела мне подать? И почему на мои не такие уж оскорбительные прикосновения ответила столь резко – уходом?
И вдруг я понял: ею руководило то же самое, что руководило мной. Передать другому эстафету долга, когда нет силы исполнить его самому. Она выполнила свой женский долг: быть красивой, желанной. И я выполнил свой мужской: выразил ей своё желание, восхищение. Мы оба честно отдали дань своей природе. А дальше начинался гораздо более тяжёлый и неприятный долг – противодействия этой природе. У нас обоих не было сил выполнить его самим – и мы переложили его на другого. Мы, словно в зеркале, повторяли жесты друг друга. Милая, родная! Если бы мы вовремя поняли друг друга! Мы могли бы, невинные и воздушные, как шагаловские пары, летать над Москвой-рекой…
Но какая женщина! Одной фразой она и распахнула будущее, и закрыла его. Ловушка – от слова «love» – отворилась и захлопнулась, вот теперь и бейся в ней. Может быть, женская мудрость и есть равнодействующая соблазна и его преодоления? И тогда недаром это случилось со мной в Софии.