Соответствия всем этим подробностям и выводам из романа об Адольфе, как видно отчасти из составленных нами примечаний, могут быть указаны и в истории Онегина. Но сверх того открываются еще некоторые интересные совпадения во внешней истории обоих романических героев. Так, и у Адольфа был своего рода Ленский, молодой человек, с которым он был довольно близок. «После долгих утешений, – рассказывает Адольф, – ему удалось заставить себя полюбить; и, как он ни скрывал ни своих неудач, ни своих мук, он счел себя обязанным сообщить мне о своих успехах: ничто не может сравниться с его восторгами и избытком его радости»[346]. Была у Адольфа и дуэль. Письмо Онегина к Татьяне напоминает некоторыми мыслями объяснение Адольфа с Элленорой[347] и т. п.
Конечно, указывая все эти сходства, мы не думаем утверждать решительные и сознательные заимствования Пушкиным из любимого им романа. Наш поэт, как истинно творческий гений, обработал вполне самостоятельно общий сюжет, встреченный им у Гёте, Шатобриана, Бенжамена Констана, Байрона и других западных писателей и открывавшийся ему и в русской жизни. Оттуда отличие в характере и воззрениях Онегина по сравнению с западными родичами его, и в частности с Адольфом[348], и самостоятельная попытка Пушкипа выяснить причину тоски «современного человека»[349], а также критическое отношение к последнему, более глубокое, чем у западных поэтов романтической меланхолии и тоски[350].
Не следует преувеличивать пустоту Онегина и считать ее лишь чем-то навеянным и наносным. Уже Татьяна задавалась вопросом:
Но, по всей вероятности, этот вопрос был решен Татьяной отрицательно, потому что она продолжала любить Онегина до конца, значит, находила в нем «неподражательную странность», как и поэт, который взял на себя даже некоторую защиту своего героя, весьма знаменательную:
Онегин заслуживал такой защиты, потому что отличался недюжинным умом, и его хандра, подобная английскому сплину[353], носила уже не личный по преимуществу характер, как тоска Кавказского пленника, а черты мировой скорби[354] и была обусловлена также печальною русскою действительностью. Невозможность приспособиться к среде, характеризующая и Вертера[355], и гетевского Тассо, и Фауста, и Оберманна, и Адольфа, и юного Пушкина, который в личности Онегина передал некоторые воззрения и привычки своей юности[356], отличает Онегина в сильной степени и являлась наследием еще екатерининского и непосредственно следовавшего времени[357]. Тоска Онегина происходила не от безделья его; наоборот, последнее было обусловлено его мрачным мировоззрением, а не только пресыщением. По мнению Фагэ, истииное основание тоски, характеризующей наше время, – ненависть к жизни. Во времена Онегина еще не было научного обоснования этой ненависти, хотя Оберманн уже извлекал с холодным расчетом выводы из своей пессимистической философии. Систематического пессимизма Шопенгауэра Онегин еще не знал. Но все-таки причина его тоски заключалась не в безделье «больших бар», а в разброде их мысли и утрате жизнерадостности. Указывали различные и весьма разнородные источники этой утраты XIX века: крушение прежней наивной религиозной веры, разрушение надежд на науку, исчезновение политических надежд в силу того, что никакое правление не представляет желательного совершенства. Исходный пункт тоски Онегина не исключительно философский и не исключительно в безделье, обусловленном складом русской общественной жизни, а заключался одновременно в причинах обоего рода, кроме личных особенностей характера Онегина (Пушкина), пережившего уже в ранней молодости пыл человеческих страстей без должного удержа и самообладания.
