Создание образа Татьяны было и для Пушкина одним из первых симптомов поворота на новый путь, причем Пушкин первый воспроизвел в нашей поэзии превосходство русской женщины, замеченное уже в начале нашего века[368].
Онегин не был и не мог быть идеалом, как и Адольф[369]. Татьяна же – воплощение некоторых из излюбленных грез самого поэта, который в привязанности к родной земле и народу обрел истинный выход из «безыменных страданий»[370] и «модной» болезни.
Пушкин, как и его Татьяна, угадал высшую потребность русской жизни, которой не понял
Развязка романа уже указывала, куда направлялся дух поэта, который невольно
и дождался «других дней, других снов»[372]. Но при этом не современная Пушкину поэзия Запада указала нашему поэту выход, как не дали выхода и Онегину ни западная культура, ни вечно неудовлетворенная мечта, ни путешествия по образцу Байрона и его Чайльд Гарольда.
В то время, когда Пушкин заканчивал своего «Онегина», еще не возникали и в замыслах произведения вроде деревенских рассказов Ауэрбаха и Жорж Занд, наших «Записок охотника» Тургенева и повестей Григоровича. Пушкин, повторяю, самостоятельно, в силу личных симпатий, направлялся своею мыслью и сердцем в мир деревни, исходя еще из некоторых идей XVIII века, но в отрешении их от фальши, которою отличался тот век, по мнению нашего поэта[373]. Пушкин сумел находить истинное под лживой оболочкой. Так, и признавая Руссо «фальшивым во всем»[374] и не читая его более[375], Пушкин удержал в памяти многое плодотворное из его идей и настроений[376] и явился его последователем в некоторых из этих припоминаний и собратом некоторых из почитателей Руссо, например английского поэта Уордсуорта (Водсворта. –
«Природы восторженный свидетель»[378], Пушкин, любивший в юности «шум и толпу»[379], и тогда уже по временам, следуя развившемуся в XVIII веке культу уединения и мечтательности и собственному влечению, находил удовольствие в деревенской жизни[380] и уединении[381]. И тогда уже он любил свой «дикий садик» с «прохладой лип и кленов шумным кровом», «зеленый скат холмов», «луга»: «они знакомы вдохновенью»[382]. Это вдохновение бывало иногда весьма серьезно.
Пушкин, как Руссо, считая свободу одним из «прав природы»[383], о котором взывает «природы голос нежный»[384], воспевал
Потому-то «друг человечества» уже на двадцатом году жизни не пробавлялся в деревне идиллией на манер XVIII века, а «мысль ужасная» там его «душу омрачает», и он в «Деревне»
И т. п.
Таким образом, из наблюдения над деревенскою жизнью Пушкин, как и Уордсуорт, но независимо от него, вынес стремление к ниспровержению зла, удручавшего деревенский люд, и первый из наших поэтов[386], за двадцать с лишним лет до Шевченко, нарисовал смелою и энергичною кистью печальные картины крепостного права, вызывавшие «des bons sentiments» (добрые чувства (
