Что касается, в частности, русской жизни, то мы поймем, что она не могла рассеять скуку Онегина, если обратим внимание на другие проявления такого же настроения, изображенные в поэзии Пушкина. Мы увидим тогда, что у нас то была тоска, навеянная не общим лишь пессимистическим взглядом на жизнь, который начал слагаться с 1770-х годов, но и нашими, более частными условиями, оказывавшими весьма сильное влияние на некоторые впечатлительные натуры.
Так, в «Рославлеве» (1831) Полина, в которой «было много странного и еще более привлекательного», «являлась везде», была «окружена поклонниками. С нею любезничали; но она скучала, и скука придавала ей вид гордости и холодности». Если вникнем в причину ее скуки, то заметим, что княжну томило ничтожество окружавшего ее общества. «Полина чрезвычайно много читала и без всякого разбора», но только не произведения русской литературы, которая казалась ей весьма бедной[358]. Тем труднее было Полине, вполне образованной на западноевропейский лад, примириться с ничтожеством личностей, в кругу которых она вращалась. Во время обеда, на котором угощали в Москве М-me de Staël, лицо Полины «пылало, и слезы показались на ее глазах». «Я в отчаянии, – сказала Полина своей подруге после обеда. – Как ничтожно должно было показаться наше большое общество этой необыкновенной женщине! Она привыкла быть окружена людьми, которые ее понимают, для которых блестящие замечания, сильное движение сердца, вдохновенное слово никогда не потеряны; она привыкла к увлекательному разговору высшей образованности. А здесь… Боже мой! Ни одной мысли, ни одного замечательного слова в течение целых трех часов! Тупые лица, тупая важность… и только! Как ей было скучно! Как она казалась утомленною! Она увидела, чего им было надобно, что могли понять эти обезьяны просвещения, и кинула им каламбур. А они так и бросились… Я сгорела со стыда и готова была заплакать… Но пускай, – с жаром продолжала Полина, – пускай она вывезет от нашей светской черни[359] мнение, которого они достойны. По крайней мере, она видела наш добрый, простой народ и понимает его. Ты слышала, что сказала она дядюшке, этому старому несносному шуту, который, из угождения к иностранке, вздумал было смеяться над русскими бородами? «Народ, который тому сто лет отстоял свою бороду, отстоит в наше время и свою голову»[360].
Конечно, неправильно было называть таких тосковавших «лишними» людьми: это были передовые люди своего времени. Они были лишними только в смысле малой доли пользы, какую принесли вследствие своего бездействия при возгласах о том, что им нечего делать в России[361], в сравнении с тем, что могли бы совершить.
Как бы то ни было, русская жизнь была особо богата условиями, которые должны были порождать тоску в русском человеке, образованном на западноевропейский лад и расходившемся с обществом, как разошелся Чацкий.
Онегин – живой тип такого русского интеллигентного «современного человека»[362], недовольного жизнью, действительностью и изнывающего в тоске, тип, который жил в целом ряде лиц и в душе самого поэта в качестве его «странного спутника» в течение немалого количества лет его молодости, являясь в нескольких образах вплоть до Алексея повести «Барышня-крестьянка», который первый перед уездными барышнями «явился мрачным и разочарованным: первый говорил им об утраченных радостях и об увядшей юности»[363]. Тоска Онегина долго владела душою Пушкина и других лиц поколения, к которому он принадлежал, да почти и весь наш XIX век наполнен этим типом[364]. Следовательно, это вполне реальный тип, вдобавок вполне освещенный средою, в которую поставлен поэтом и которая изображена необыкновенно широко и художественно: роман об Онегине – первая грандиозная картина почти всей русской жизни, предварявшая «Мертвые души» Гоголя в «шуточном описании нравов»[365].
В этой часто в высшей степени безотрадной картине постоянно сквозит дух поэта, искавшего и находившего выход из тоски Онегина. К этому выходу инстинктивно направлялся однажды как бы и сам Онегин:
Повсюду, однако, Онегина преследовала «тоска, тоска»! Лишь любовь его к Татьяне могла стать залогом истинного обновления его души.
